Главная > Сексуальная жизнь в Древнем Риме > Вот несколько примеров

Вот несколько примеров

Вот несколько примеров. Героический Сцевола в битве при Каннах поражен в лицо камнем, брошенным карфагенянином (ix, 397):

Удар сокрушил ему челюсть, Кожу с лица сорвало; перемешавшись с мозгами, Хлынула кровь через ноздри; в черном гноеИз разбитого черепа и размозженных глазниц утонули глаза.

Еще более ужасающей выглядит сцена, в которой карфагеняне пытают раба, убившего Гасдрубала (i, 169 и далее):

Свирепые карфагеняне, в гневе взъярясь

(Чем знаменит сей народ), ускорили пытки:Огонь, раскаленная сталь, бич неустанныйПоражают дрожащую плоть, счет ударам на тысячу. Пытчика руки жестоки, в мукахТрепещет все тело, пламя сжигаетРазверстые раны – о ужас! Все члены распятыСо зверским уменьем, и до крайних пределовПытка стремится дойти. Кровь покинула жилы, Кости кипят и дымятся в сгорающих членах. Но не смиряется дух. Пленник смеется, Словно та боль – не его, он палачей упрекает, Чтоб усилья удвоили, смерть на кресте призывает.

Интересно сопоставить эту кошмарную сцену с описанием, приведенным у Ливия (xxi), который лаконично рассказывает, что убийца смеялся во время пыток, так как его мучения затмевала радость от удачного выполнения задачи. Все жестокие подробности – плод фантазии Силия, хорошо знавшего вкусы и запросы своих читателей.

Точно так же мы не должны забывать об эпохе, в которую жил Силий, когда читаем панегирик Лелия Сципиону (xv, 274 и далее): Лелий восхваляет своего друга за то, что после того как войско схватило девушку, помолвленную с испанским главарем, тот забрал ее в счет своей доли и отправил ее, невредимую, к жениху. Римлянину эпохи Домициана такой поступок казался блестящим и геройским.

Лелий воскликнул: «О доблестный вождь! Славлю твое благородство! Перед тобою склонятсяДаже герои великие, в легендах живущие вечно. Пусть Агамемнон флот снарядил в тысячу палуб, Пусть Ахиллес Север привел Югу на помощь, Но женские чары разбили их договор справедливый. В каждом шатре, что пред Троей герои воздвигли, По пленнице было. По твоей же воле осталасьДева эта заморская непорочней Кассандры».

Поэт мало заботится об исторической достоверности, когда желает донести до читателя свои идеи. Ганнибал, прощаясь с женой, говорит совершенно как римский стоик (iii, 133):

Моя верная супруга, забудь свои злые предчувствия. В годы войны и мира судьбой нам отпущены сроки:С самого часа рожденья все мы на смерть обречены.

Силий предстает перед нами как истинный стоик-нравоучитель, изображая моральный конфликт в душе Сципиона Младшего (xv, 20 и далее), когда тот размышляет, должен ли он взять на себя трудное командование в Испании. Как и в знаменитой притче о Геракле на распутье (в изложении Ксенофона), Сципиону являются Добродетель и Удовольствие: они вступают в риторическое состязание друг с другом, подобно суровому стоику и жизнерадостному эпикурейцу, пытаясь увлечь героя своими противоположными идеалами. Удовольствие заключает свою речь таким расхожим нравоучением:

Слова запомни мои – твоя жизнь пролетит в один миг, Второго ж рожденья не будет. Дни утекают. СмертьИдет на тебя как волна; всего, чем ты в жизни богат, Лишишься, уйдешь когда ты к теням. А в смертный свой часКто не оплакивал радостей, которые сам упустил?

Добродетель возражает ему так:

Ни гневная воля богов, ни стрелы враговНе наносят столько вреда, как сладкие речи твои. Пьянство и роскошь идут за тобой, И бесчестье на черных крылах всюду кружится, где ты. Я же путь указую доблести, гимнам и славе. Честь и победа крылатая – спутники также мои. Триумфы в лавровых листьях возносят меня к небесам.

Сципион следует за Добродетелью, как и обязан был сделать, но последнее слово остается за Удовольствием, которое пророчествует:

Придет мое время, то время, Когда Рим дань мне принести возжелает, Славя подобострастно только меня лишь одно.

Силий разрабатывает идею о Добродетели во многих запоминающихся сценах, которые в наши дни незаслуженно забыты: кроме ученых-профессионалов, «Пунику» больше никто не читает. Между тем это важная и значительная поэма. Например, мы видим знаменосца, тратящего последние силы на спасение орла[100] от врагов; смертельно раненный, он без сил падает на землю, но в конце концов заставляет себя зарыть свою ношу в землю; последняя искра жизни покидает его в то мгновение, когда он завершает свою задачу, и он навсегда погружается в священный сон. Такая преданность перед лицом смерти, угрюмо говорит Силий, сейчас известна лишь номинально (i, 329). В другом эпизоде (xiv, 148 и далее) проявляется благородная человечность стоического учения. С этрусским воином, захваченным карфагенянами у Тразименского озера, милостиво обращаются и отпускают домой. Он возвращается в римскую армию и сражается против карфагенян в Сицилии, где по воле случая встречается с пленившим его карфагенянином и поражает его, не узнав. Тот срывает шлем, закрывавший его лицо, и просит пощады. Этруск в изумлении узнает друга.

Комментировать