Главная > Сексуальная жизнь в Древнем Риме > Светоний так повествует о решении Тиберия («Тиберий», 10): «В расцвете…

Светоний так повествует о решении Тиберия («Тиберий», 10): «В расцвете…

Светоний так повествует о решении Тиберия («Тиберий», 10): «В расцвете лет и сил он неожиданно решил отойти от дел и удалиться как можно дальше. Быть может, его толкнуло на это отвращение к жене, которую он не мог ни обвинить, ни отвергнуть, но не мог и больше терпеть; быть может, желание не возбуждать неприязни в Риме своей неотлучностью и удалением укрепить, а то и увеличить свое влияние к тому времени, когда государству могли бы понадобиться его услуги… Он просил отпустить его, ссылаясь лишь на усталость от государственных дел и на необходимость отдохновения от трудов. Ни просьбы матери, умолявшей его остаться, ни жалобы отчима в Сенате на то, что он его покидает, не поколебали его; а встретив еще более решительное сопротивление, он на четыре дня отказался от пищи. Добившись наконец позволения уехать, он тотчас отправился в Остию, оставив в Риме жену и сына, не сказав ни слова никому из провожавших и лишь с немногими поцеловавшись на прощание». Далее Светоний рассказывает, что он тихо жил на Родосе как частное лицо. В сущности, он был глубоко уязвлен и, будучи гордым римлянином, старался забыть о своем чудовищном разочаровании.

После отъезда Тиберия Юлия пустилась во все тяжкие. По словам Макробия, в 38-летнем возрасте «она думала, что если бы вела себя рассудительно, то уже превратилась бы в старуху». Кроме того, ей по-прежнему приходилось играть роль гордой дочери императора – и в этом она напоминала отца, от которого унаследовала столько черт, ставших для нее гибельными. Макробий рассказывает, что однажды пожилой знатный человек упрекнул Юлию в чрезмерной роскоши ее стола и дома, приведя в пример умеренность ее отца; она гордо ответила: «Пусть мой отец иногда забывает, что он император, но я должна помнить, что я – дочь императора». Тот же автор подчеркивает ее «мягкий и гуманный характер и ее широкие взгляды на нравственность, благодаря которым она завоевывала расположение всюду, где не было известно о ее похотливости». Штар весьма справедливо говорит (Указ. соч.): «Таково было римское общество эпохи Августа, и таким оно предстает перед нами в своем изысканном цветке, принцессе Юлии, – сочетанием противоположных элементов: тончайшая культура и грубейший материализм, чарующая физическая красота и разнузданная чувственность, блестящая эстетическая утонченность и циничная аморальность».

Все древние источники сходятся в описании поведения Юлии после отъезда мужа, но авторы по-разному расставляют акценты. Веллей Патеркул (ii, 100) говорит: «Его дочь Юлия, полностью пренебрегая таким отцом и таким мужем, не упустила ничего из того, что может совершить или с позором претерпеть женщина, и из-за разнузданности и распутства стала измерять величие своего положения возможностью совершать проступки, считая разрешенным все, что угодно». Сенека судит еще строже («О благодеяниях», vi, 32): «Август… обнаружил, как целыми толпами допускались любовники, как во время ночных похождений блуждали по всему городу, как во время ежедневных сборищ при Марсиевой статуе его дочери, после того как она, превратившись из прелюбодейцы в публичную женщину, с неизвестными любовниками нарушала законы всякого приличия, нравилось избирать местом для своих позорных действий тот самый форум и кафедру, с которой отец ее объявлял законы о прелюбодеяниях». Его рассказ, восходящий, вероятно, к подлинному указу Августа, настолько чудовищен, что может показаться преувеличением, если бы его не подтверждал Плиний («Естественная история», xxi, 3 [6]), который пишет: «Единственный в Риме пример такой порочности подает дочь Августа, которая во время своих ночных кутежей не раз возлагала венец на статую Марсия, – об этом упоминается в негодующем письме ее божественного отца».

Сперва Август закрывал глаза на все предупреждения о чрезмерной распущенности его дочери. Кассий Дион говорит (55, 10): «Высокопоставленные люди знают все, кроме своих личных дел; любые их поступки не остаются в тайне от их родных, но что делают сами родные, им неизвестно. Когда Август узнал о том, что происходит, его охватил такой гнев, что он, не убоявшись вынести сор из избы, поведал обо всем Сенату». Светоний пишет («Август», 65): «Смерть близких была ему не так тяжела, как их позор. Участь Гая и Луция не надломила его; но о дочери он доложил в Сенате лишь заочно, в послании, зачитанном квестором, и после этого долго, терзаясь стыдом, сторонился людей и подумывал даже, не казнить ли ее. По крайней мере, когда около этого времени повесилась одна из ее сообщниц, вольноотпущенница Феба, он сказал, что лучше бы ему быть отцом Фебы». То, что сама Юлия не избрала такого способа спасения от позора, говорит не в пользу ее гордости.

Комментировать