Главная > Сексуальная жизнь в Древнем Риме > Ради Юноны, не то ради Венеры скорей

Ради Юноны, не то ради Венеры скорей

Ради Юноны, не то ради Венеры скорей.

Как-то раз он решает развлечься без своей верной возлюбленной и приглашает на обед двух симпатичных девушек легкого поведения:

Их-то вот пригласить, чтобы ночь скоротать, я решилсяИ в неизвестные мне тайны пуститься любви. Было в укромной тени для троих единое ложе. Спросишь ты, как мы легли? Я находился меж двух.

Есть все, что нужно, для веселой трапезы, и виночерпий Лигдам готов разливать доброе вино. Но огни горят тускло, настроение мрачное – Проперций не может избавиться от мыслей об отсутствующей Цинтии. Вдруг

…внезапно крюки зазвучали хрипливо на стойках, И из передней в дому легкий заслышался шум. Без замедления дверь раскинула Цинтия настежь, Не разукрасив волос, но и в сердцах хороша. Кубок тотчас упал у меня из ослабнувших пальцев, И побледнели уста, уже касаясь вина. Взорами блещет она и, как женщина сможет, бушует, Зрелище вышло вполне, город, что взят напролом.

Девушки в ужасе убежали, преследуемые разъяренной Цинтией, которая изодрала им волосы и выгнала вон. Затем она возвращается и нападает на Проперция:

И злорадной рукой мне поражает лицо;

Метку на шее кладет и кровавит меня укушеньем, Бьет особливо она по виноватым глазам. Но как уж руки она утомила моим истязаньем, Вытащен был и Лигдам, что притаился левейСпинки кровати; и стал умолять моим гением слезно. Нечего делать, Лигдам, был я в плену, как и ты. Но воздеянием рук наконец-то добился я мира, Как допустила едва тронуть колени онаИ сказала: «Коль ты проступку желаешь прощенья, Слушай, какой уговор будет в законе моем. Ты ни в Помпейской тени гулять разрядившись не должен, Ни, как посыплют песком форум, манящий по нем. Шею назад обращать наверх берегися театра, Иль чтоб лектика тебя стала открытая ждать. Прежде всего же Лигдама, виновника всей этой свары, Надо продать; на ногах цепь он двойную влачи».Ею указан закон, я сказал: «Покорюся закону».И рассмеялась она, данною властью гордясь. Тут она каждое место, что тронули пришлые девы, Все окуривши, порог чистой омыла водой, И приказала мои сменить все покровы, и триждыСамой моей головы серным коснулась огнем. И затем, как уж все одеяла сменила постелиИ кровать, – на одном ложе вступили мы в бой.

Такова была их любовь. Проперций предстает перед нами до абсурда преданным любовником – рабом, причем рабом восхитительной, но неверной куртизанки. Однако несмотря на все это, он был счастлив. И, что самое важное, остался хозяином своей страсти. Временами он отчетливо сознает, что его обманывают. И в этом трагедия его любви; но она превратилась бы в жалкую и удручающую интрижку, если бы поэт позволил себе сломаться. Он твердо стоит на ногах, пусть его ревнивая любовница надолго запретила ему приближаться к ней – очевидно, после аналогичного разоблачения. (Но конечно, у нас нет никаких сведений об этом случае.) Он сильно страдает от разлуки (iii, 16, 9):

Так-то я раз согрешил и на год целый был изгнан;Немилосерды у ней руки никак до меня!

Через год Цинтия смилостивилась, и их роман продолжался в целом пять лет. Но Цинтия оставалась властной любовницей, раздающей свои милости когда пожелает и кому пожелает. Например, однажды по ее капризу Проперций, вызванный письмом, отправился посреди ночи к ней на виллу в Тибуре (iii, 16). Поэт проделал опасный путь во мраке, радуясь, что увидит ее, и даже тому, что если по пути он погибнет, то его похоронит возлюбленная. Хотя порой он сам бывал неверен, ревность одолевала его не меньше, чем его любовницу (ii, 6, 9):

Юных картинки голов, имена их меня оскорбляют, Нежный и в люльке пока мальчик безгласный еще. Мне обидно, когда мать тебя много целует, Даже сестра, и с тобой если подруга заснет. Все оскорбляет меня; я робок, прости же за робость. Я и в туниках, бедняк, подозреваю мужчин.

Он разделяет опасения Цинтии, что законы Августа о браке могут вынудить их жениться или расстаться, потому что брак знаменитого поэта с проституткой был практически невозможен. В действительности же никто из них вовсе не помышлял о свадьбе (ii, 7, 1):

Что указ отменен, ты, Цинтия, рада, наверно, Плачем вдвоем мы давно после повестки о нем, Как бы он нас не развел; хотя развести двух влюбленных, Против желания их, даже не может Зевес. Цезарь великий меж тем. Но Цезарь велик под оружьем;Будь покорен и весь свет, все для любви он ничто, Ибо скорее бы дал срубить эту голову с шеи, Чем бы свой пламень я стал ради невесты губить. Как бы женатый прошел у твоей я запертой двериИ на измену свою, плача, взглянул бы назад? Ах, какого тогда тебе, Цинтия, сна бы напелаФлейта моя, что была б горестней смертной трубы! Где для отечественных триумфов детей мне доставить? Никому из моей крови солдатом не быть. Если бы в лагерь моей отправлялся я подлинно девы, Не довольно б мне быстр Кастора конь был большой. Этим-то слава моя заслужила подобное имя, Слава, что даже дошла до бористенских жильцов. Нравишься ты мне одна, пусть один тебе, Цинтия, нравлюсь. Будет мне эта любовь крови дороже родной.

Если бы Цинтия была той истинной любовью, которую так искренне желает поэт, она бы не стала (i, 2, 1)

Комментировать