Главная > Сексуальная жизнь в Древнем Риме > О том, что мыслит храбрый кантабр и скиф, За дальним…

О том, что мыслит храбрый кантабр и скиф, За дальним…

О том, что мыслит храбрый кантабр и скиф, За дальним брегом бурного Адрия, Не думай, Квинт Гирпин, не думай И не волнуйся о нуждах жизни, Довольной малым… Юность цветущаяС красою вместе быстро уносится, И старость гонит вслед за нимиРезвость любви и беспечность дремы. Не век прекрасны розы весенние, Не век кругла луна светозарная, —Зачем же мир души невечнойТы возмущаешь заботой дальней? Пока мы живы, лучше под пиниейИль под платаном стройным раскинуться, Венком из роз прикрыв седины, Нардом себя умастив сирийским, И пить! Ведь Эвий думы гнетущиеРассеет быстро. Отрок, проворнееФалерна огненную влагуТы обуздай ключевой водою! А ты из дома, что в стороне стоит, Красотку Лиду вызови, – пусть онаСпешит к нам с лирой, косы наспехВ узел связав на манер лаконский.

В этой оде мы видим все то, что еще манит стареющего поэта: дружбу, вино и не слишком скромных девушек, своей музыкой и красотой прибавляющих прелести маленькому пиру на природе. Но в глубине души Гораций уже давно недоступен любви, хотя прекрасная юность снова неожиданно пленяет его – страсть, о которой он так трогательно поет в уже упомянутой оде (iv, 1).

Итак, Гораций был по природе бисексуален. Женщин он не презирал, а наслаждался ими умеренно, не теряя рассудка. Они никогда не пленяли его сердце, и он относится к ним и к сексуальной жизни в целом с прелестным юмором, который давал ему волшебную власть над всеми запутанными и разнообразными проявлениями жизни. Будучи человеком немолодым, Гораций мог рассказать больше, чем любой другой римский поэт; но юности неинтересна его зрелая мудрость.

Обратимся к Тибуллу. Мерике так отзывается о нем:

Переменчивый бриз играет над нивами, И его нежные ласки гнут колосья к земле. О, Тибулл, раб любви! Так и песни твои, Столь изысканно-гибкие, несет ветер богов.

А Гораций говорит о нем («Послания», i, 4):

Не был ты телом без чувств никогда: красоту тебе богиДали, богатство тебе и умение им наслаждаться. Больше чего ж пожелать дорогому питомцу могла быМамка, коль здраво судить он, высказывать чувства умеет, Если и славой богат, и друзьями, и добрым здоровьем, Если в довольстве живет и всегда кошелек его полон?[79]

Под именем Тибулла сохранилось обширное собрание элегий. Они сильно различаются своим содержанием и значением: лучшие, безусловно, принадлежат Тибуллу, а многие другие, должно быть, написаны иными авторами. Ограничимся рассмотрением лишь тех произведений, которые современные ученые приписывают его перу.

Они достаточно разнообразны. Мы видим в них поэта, воспевающего свою любовь к женщинам действительно красивым и выдающимся, но также и человека, восхищающегося красивыми мальчиками. Соответственно, очевидно, что по натуре Тибулл был бисексуален.

Трудно выделить в его жизни периоды, когда он любил Делию, а когда – капризного мальчика Марата, но это несущественно. О его жизни в целом известно не слишком многое. Он был отпрыском процветающей всаднической семьи и вырос в деревне. Соответственно, Тибулл должен был прослужить несколько лет в армии, но поэт – как сам он постоянно говорит – не был рожден солдатом (i, 1, 69):

Ныне легкой Венере служить подобает, покудаДвери не стыдно ломать, весело ссоры водить. Тут хороший я вождь и солдат; вы трубы, знаменаПрочь, вы раны свои жадным несите мужамИ богатства несите; я же, свой ворох собравши, Сверху на всех богачей, сверху на голод гляжу[80].

Тем не менее, он долгие годы провел в военных походах, видел много земель на западе и на востоке империи. Однажды в эту пору он так жестоко страдал от ран и лишений, что некоторое время лежал больным на Керкире. Тогда уже начался его роман с вольноотпущенницей, которую он называет Делией (ее настоящее имя было Плания). Полный любви и желания к ней, он отказывается от мыслей о войне, добыче и богатстве, завоеванном доблестью (i, 1, 47):

О, сколько золота есть, да сгинет, да сгинут смарагды, Прежде чем наш бы отъезд деве оплакать пришлось. Кстати, Мессалла, тебе воевать на земле и на море, Чтобы доспехами был вражьими убран твой дом. Пленным держат меня оковы красавицы-девы, И сижу я как страж у неприступных дверей. Не ищу я похвал, моя Делия! Лишь бы с тобоюБыл я, ничуть не боюсь вялым, ленивым прослыть. Лишь бы глядеть на тебя, как час мой последний настанет, И, умирая, к тебе слабнущей жаться рукой.

Он мечтает о счастье всегда называть Делию своей (i, 1, 45):

Комментировать