Главная > Сексуальная жизнь в Древнем Риме > Крючьями быстро в корму вонзилась железная…

Крючьями быстро в корму вонзилась железная…

Крючьями быстро в корму вонзилась железная лапа,

Был ей зацеплен Ликид: он сразу нырнул бы в пучину, Но помешали друзья, удержав за торчавшие ноги. Рвется тут надвое он: не тихо кровь заструилась, Но из разодранных жил забила горячим фонтаном. Тело жививший поток, по членам различным бежавший, Перехватила вода. Никогда столь широкой дорогойНе изливалася жизнь: на нижней конечности телаСмерть охватила давно бескровные ноги героя;Там же, где печень лежит, где легкие дышат, – надолгоГибель препону нашла, и смерть едва овладелаПосле упорной борьбы второй половиною тела…… И смерти пример небывалыйВзорам явился в тот миг, когда, носами своимиВ море столкнувшись, суда пловца молодого сдавили. Юноши ребра и грудь от такого удара рассеклись, И помешать не могли в осколки разбитые костиЗвону брони на бортах: разодрано чрево, из горлаС кровью и желчью ползли желудка и легких лохмотья…Выпустил меткий Лигдам снаряд из пращи балеарской;Твердым свинцом он пробил виски молодому Тиррену, Ведшему яростный бой на высоком носу корабельном. Мышцы снаряд разорвал и с кровью пролившейся очиВыпали вдруг из глазниц: стоит боец, пораженныйСумраком, вставшим вокруг, и смерным считает сей сумрак[97].

Талант Лукана к мрачным описаниям не ограничивается батальными сценами. Его воображение глубоко погружается в преступления и ужасы в сцене появления фессалийской колдуньи Эрихто (vi, 515 и далее):

Нечестивица мерзкоВся отощала от лет, незнакомая ясному небу. Облик ужасный ее покрывает стигийская бледность, Клочьями космы гнетут. Если тучи и дождь застилаютЗвезды покровом своим, покидает тогда фессалийкаСклепов пустынный приют и молнии ловит ночные. Поступь ее семена пепелит на полях плодородныхИ отравляет она смертоносным дыханием воздух. Просьб не возносит богам и пеньем смиренным не молитВышних помочь, не хочет и жертв, искупленье несущих, Ведать, но любит она возжигать погребальное пламяНа алтарях и со смертных костров похищенный ладан. Вышние всяческий грех при первом ее заклинаньиЕй дозволяют, боясь тот голос вторично услышать. Души живые людей, еще не лишенные тела, Сводит в могилу она; и, судьбе вопреки, пресекаетСмертью насильственной дни; обряд похорон искаженныйВозле надгробья творит – и трупы бегут из могилы. Мертвых дымящийся прах, горящие юношей костиИз середины костра похищает, а с ними и факелРвет из родительских рук; летящие в сумрачном дымеСмертного ложа куски и ставшие пеплом одеждыЛюбит она собирать с золою, насыщенной смрадом. Если же цело в камнях иссушенное мертвое тело, Влаги в котором уж нет, чья внутренность одеревенела, —Тут-то над трупом она бушует в неистовстве жадном! Пальцы вонзает в глаза; застывшие очи ей любоВырвать; на дланях сухих грызет пожелтевшие ногти;Если удавленник здесь, то веревку со смертною петлейРвет она зубом своим; кромсает висящее телоИ соскребает кресты; в утробе, размытой дождями, Роется иль теребит кишки, опаленные солнцем. Гвозди ворует из рук и черную жидкость из тела —Тихо сочащийся гной и капли сгустившейся слизи —И, зацепившись клыком за жилу, на ней повисает. Если же где на земле валяется труп обнаженный, —Зверя и птицы быстрей накинется; но не кромсаетТрупа железом она иль руками, зубов дожидаясьВолчьих, и клочья затем вырывает из пасти голодной. Руки ее не страшатся убийств, когда нужно ей крови, Бьющей потоком живым из свежеразверстого горла…

Хватит на этом. К приведенным выше цитатам несложно добавить и другие ужасающие картины; но посреди войны, крови и убийств Лукан иногда находит и другие темы. Во второй книге поэмы содержится небольшая сцена, рассказанная в действительно очаровательном и идиллическом стиле, хотя и с несгибаемой суровостью убежденного стоика: речь идет о возвращении Марции к своему первому мужу Катону после смерти Гортенсия, которому Катон отдал ее (ii, 326 и далее):

Феб между тем разогнал холодные сумраки утра, С шумом раскрылася дверь: непорочная Марция, нынеСжегши Гортенсия прах, рыдая, вбежала к Катону;Некогда девой она разделила с ним брачное ложе, —Но, получив от нее трех потомков – награду супруги, —Отдал пенатам другим Катон ее плодовитость, Чтобы два дома она материнскою кровью связала. Здесь, – ибо урна теперь Гортенсия пепел сокрыла, —С бледным от скорби лицом, волоса по плечам распустивши, В грудь ударяя себя непрерывно рукой исхудалой, Пепел сожженья неся, сейчас она так восклицала, Только печалью своей желая понравиться мужу:«В дни, когда жаркая кровь, материнские силы кипели, Я, повинуясь тебе, двух мужей, плодородная, знала. С чревом усталым теперь, я с исчерпанной грудью вернулась, Чтоб ни к кому не уйти. Верни договор нерушимыйПрежнего ложа, Катон; верни мне одно только имяВерной жены; на гробнице моей да напишут – «КатонаМарция», – чтоб века грядущие знали бесспорно, Как я, тобой отдана, но не изгнана, мужа сменила. Я к тебе прихожу не как спутница радости илиСчастья: иду для забот – разделить и труды, и лишенья. В лагерь позволь мне пойти: безопасность и мир для чего мне? Будет ли ближе меня Корнелия к битвам гражданским?»Внял этой речи Катон; и хоть чуждо суровое времяБрачному ложу, и рок скорей на войну призывает, Он порешил заключить договор и без пышности празднойСтрогий обряд совершить, призвав во свидетели вышних. Здесь вязеницы цветов не висят, как в праздник, у входа, И на дверных косяках не белеет, спускаясь, повязка;Свадебных факелов нет, не на ножках из кости слоновойЛоже стоит, и покров золотым не сияет узором;Не запрещает жена, осенив венцом башненоснымЮной невесты чело, касаться стопою порога. И покрывала багрец, защищающий стыд новобрачной, Не закрывает сейчас головы, боязливо склоненной;Пояс в камнях дорогих не стянул широкой одежды, Шее достойного нет ожерелья, и с плеч не свисает, Только предплечья укрыв, с рукавами короткими платье. Нет! Но супругой была, сохраняя наряд свой печальный, Так же, как мать сыновей, обнимала заботливо мужа. Пурпурной шерсти краса под скорбною тканью скрывалась. Шуток обычных здесь нет; не рассеет угрюмого мужаПраздничный шум за столом, по обычаю древних сабинов. Не было подле семьи, не сошлись на свадьбу родные:Так обвенчались в тиши, довольствуясь Брутом за свата. Космы Катон запустил на своей голове непорочнойИ на суровом лице запретил появляться веселью;С дня, как впервые узрел оружие яростной брани, Стричь перестав, седины спустил на лоб непреклонныйИ борода у него отрастала, как знаменье скорби. Время имел только он, лишенный пристрастья и гнева, Весь человеческий род оплакивать. К старому ложуНе прикоснулся он вновь; даже праведной связи враждебнаВоля его. Таковы и нрав, и ученье Катона:Меру хранить, предел соблюдать, идти за природой, Родине жизнь отдавать; себя неуклонно считал онНе для себя одного, но для целого мира рожденным. Пир его – голод смирить; чертога великолепье —Крышу иметь над собой в непогоду; богатое платье —Грубую тогу надеть, по обычаю римских квиритов. Да и в утехах любви лишь одно продолжение родаОн признавал. Был он Риму отцом, был Риму супругом;Чести незыблемой страж; справедливости верный блюститель;Общего блага борец; ни в единый поступок КатонаНе проникало вовек, чтобы тешить себя, сластолюбье.

Мы привели этот отрывок в качестве верного и трогательного примера стоической концепции любви и брака. (Легко увидеть влияние этих концепций на раннее христианство.) Будучи вполне последователен, Лукан не интересуется фигурой Клеопатры; в ней он видит лишь бесстыдную потаскуху, которая покорила даже могучего Цезаря:

Комментировать