Главная > Сексуальная жизнь в Древнем Риме > Кручи Кавказа тебя, вероломный, на свет породили, В чащах…

Кручи Кавказа тебя, вероломный, на свет породили, В чащах…

Кручи Кавказа тебя, вероломный, на свет породили, В чащах Гирканских ты был тигрицей вскормлен свирепой! Что же, смолчать мне сейчас, ожидая большей обиды? Разве от слез моих он застонал? Или взоры потупил? Разве меня пожалел? Разве, тронут любовью, заплакал? Есть ли жестокость страшней? Ужель царица Юнона, Сын Сатурна ужель равнодушно смотрят на это? Верить нельзя никому! Безумная, с ним разделилаЦарство я, подобрав занесенного на берег бурей, Флот вернула ему и друзей, от смерти спасенных.

Наконец, она обрывает свои обвинения и бежит прочь; ее, бессознательную, подхватывают служанки. Эней, потрясенный горем, все же продолжает приготовления. Даже визит преданной Анны не смягчил его сердца (440):

Слух склонить не велит ему бог и судьба запрещает. Так нападают порой на столетний дуб узловатыйВетры с альпийских вершин: то оттуда мча, то отсюда, Спорят они, кто скорей повалить великана сумеет, Ствол скрипит, но, хоть лист облетает с колеблемых веток, Дуб на скале нерушимо стоит: настолько же в недраКорни уходят его, насколько возносится крона. Так же со всех сторон подступают с речами к герою, Тяжкие душу томят заботы и думы, но все жеДух непреклонен его, и напрасно катятся слезы.

Дидону ужасают предчувствия и видения. Она решает умереть (465):

…все время в ее сновиденьяхГнался свирепый Эней за безумной царицей, она же, Брошена всеми, одна, брела по длинной дороге, Долго-долго ища тирийцев в поле пустынном.

Под каким-то предлогом она устраивает погребальный костер, который украшает, как могилу (506):

Весь плетеницами он и листвой погребальной украшен. Сверху на ложе кладет, о грядущем зная, царицаПлатье Энея, и меч, и образ, отлитый из воска.

Во время одинокой ночи она снова в отчаянии размышляет о поджидающем ее печальном будущем и окончательно решается умереть. К Энею же во сне является Меркурий, побуждая его ускорить отплытие. Он поднимает паруса. На рассвете Дидона видит, что флот Энея вышел в море. В ярости она сперва думает о мести. Послать ли погоню? Захватить корабль? Убить товарищей Энея и Аскания, чтобы (602)

Дать отцу на пиру отведать страшного яства?

Но она понимает, что уже ничего не исправить (597):

Надо б тогда, когда власть отдавала!

Она призывает Юнону, Гекату и фурий отомстить за себя, насылает всевозможные проклятия на голову неверного возлюбленного, молится о вековечной вражде между своим народом и потомками Энея и желает, чтобы из ее праха восстал мститель. Потом она поднимается на погребальный костер и пронзает себя мечом Энея.

Эней со своего корабля видит издали пламя погребального костра и продолжает путь с «мрачным предчувствием». Позже, спустившись в загробный мир, он встречается с тенью Дидоны, но она не желает с ним говорить, непримиримая даже после смерти.

В нашу задачу не входит прослеживать дальнейшую судьбу Энея. Мы лишь намеревались показать, насколько глубоко и тонко Вергилий знал женскую душу.

Бахофен приводит крайне интересную, хотя и не бесспорную, интерпретацию легенды об Энее («Первобытная религия и древние символы»). Он полагает, что эта эпическая поэма представляет собой высочайшее поэтическое выражение «духовного завоевания Востока», которое открыло новую эпоху во всемирной истории. «Решающее значение имеет карфагенский эпизод. Герой стоит на распутье. Тирянка[73] играет роль восточной царицы, готовой покорить героя своими чувственными искусствами. Она стремится к такому же владычеству над Энеем, какое имели Омфала над Гераклом, Семирамида над Нином, Далила над Самсоном – древнее право на жизнь мужчины и превосходство над ним, которое присвоили себе азиатские распутницы.

Дидона упрекает неверного любовника в вероломстве, но ее упреки основаны на традиционном азиатском праве. Ничего другого она не может придумать. Но Эней является выразителем нового отношения, нового достижения цивилизации, которое призван воплотить Рим. Его прошлое корнями уходит в азиатскую культуру и (несмотря на его сходство с Гераклом) в ту же самую религию, на которой основываются требования Дидоны. Но взор его обращен к новой родине и к той эпохе, в установлении которой заключается его миссия. Он не станет поддаваться нежным воспоминаниям, мыслям о своем азиатском происхождении… В Италии азиатской чувственности нет места, ибо Италия избрана для того, чтобы возвестить новую эпоху…

Комментировать