Главная > Сексуальная жизнь в Древнем Риме > Клавдиев) и Агриппины Старшей, дочери распутной…

Клавдиев) и Агриппины Старшей, дочери распутной…

Клавдиев) и Агриппины Старшей, дочери распутной Юлии, дочери Августа. От своего прадеда Антония он унаследовал тягу к экстравагантным порокам, а от Юлиев – амбициозность и чувственность, так же как и фамильную склонность к эпилепсии. Такие современные исследователи, как Мюллер и фон Делиус, считают Калигулу «слабоумным» и ставят ему диагноз dementia praecox (юношеское безумие); исходя из его скульптур и портретов на монетах, они приписывают ему глупость, грубость, деспотизм и жестокость в сочетании с безумной энергией, обычно находившей выход в преступлениях. Что интересно, истинная природа Калигулы раскрылась лишь со временем. Мюллер считает это важным показателем его нездорового умственного состояния. Как он говорит (Указ. соч.), «Калигула стал умственно неуравновешенным лишь после нескольких месяцев правления. Очевидно, что именно тогда его поразил первый приступ dementia praecox – до того момента его правление было умеренным, и римский народ восхвалял его как сына Германика, но после того времени им овладело безумие».

Картина вырисовывается вполне последовательная. Как указывает Мюллер, приведенное Светонием описание Калигулы психологически достоверно. Юношей Калигула совершил инцест с сестрой (Светоний. Калигула, 24). На свою беду, он вырос в армейском лагере, где боготворившие мальчика грубые и невежественные солдаты совершенно его испортили. В юности он находился под присмотром своего деда Тиберия, но, очевидно, исправлять его было уже поздно. Ясно, что он всегда играл роль прилежного и прямодушного молодого человека, но Тиберий был слишком проницательным, чтобы такое притворство его обмануло. Характер Калигулы нередко становился причиной беспокойства Тиберия, выражавшегося в таких словах, как «не было на свете лучшего раба и худшего государя», и что в лице Калигулы «он вскармливает ехидну для римского народа и Фаэтона для всего земного круга» (Светоний. Калигула, 10 и 11).

Ярче всего характер Калигулы проявлялся в его исключительной страсти к жестокости и нескрываемом садизме. «Он однажды встал возле статуи Юпитера и спросил трагического актера Апеллеса, в ком больше величия? А когда тот замедлил с ответом, он велел хлестать его бичом и в ответ на его жалобы приговаривал, что голос у него и сквозь стоны отличный. Целуя в шею жену или любовницу, он всякий раз говорил: «Такая хорошая шея, а прикажи я – и она слетит с плеч!» И не раз он грозился, что ужо дознается от своей милой Цезонии хотя бы под пыткой, почему он так ее любит». И еще (Светоний, 32): «Средь пышного пира он вдруг расхохотался; консулы, лежавшие рядом, льстиво стали спрашивать, чему он смеется, и он ответил: «А тому, что стоит мне кивнуть, и вам обоим перережут глотки!» Вот еще (Светоний, 26): «Своего квестора, обвиненного в заговоре, он велел бичевать, сорвав с него одежду и бросив под ноги солдатам, чтобы тем было на что опираться, нанося удары». Далее (Светоний, 27): «Надсмотрщика над гладиаторскими битвами и травлями он велел несколько дней подряд бить цепями у себя на глазах и умертвил не раньше, чем почувствовал вонь гниющего мозга. Сочинителя ателлан за стишок с двусмысленной шуткой он сжег на костре посреди амфитеатра. Один римский всадник, брошенный диким зверям, не переставал кричать, что он невинен; он вернул его, отсек ему язык и снова прогнал на арену».

Наверное, хватит подобных примеров. Светоний описывает множество аналогичных поступков и склонностей Калигулы: все они напоминают нам о том, что «лучшей и похвальнейшей чертой его нрава считал он, по собственному выражению, невозмутимость, то есть бесстыдство», – другими словами, он гордился своим садизмом и считал его истинно римской чертой. Пытавшейся увещевать его бабке Антонии он возразил: «Не забывай, что я могу сделать что угодно и с кем угодно!» Как обычно и бывает, абсолютный деспотизм и садизм шли в нем рука об руку – вспомните его знаменитое сожаление, что у римского народа не одна шея, чтобы он мог отрубить ее, когда захочет. Своих садистских устремлений он не мог подавить даже на играх или пирах, когда на его глазах пытали, а то и обезглавливали людей (Светоний, 32). Даже в свой «здоровый» период «не мог он обуздать свою природную свирепость и порочность. Он с жадным любопытством присутствовал при пытках и казнях» (Светоний, 11). Из главы про римский садизм нашим читателям станет ясно, что среди склонного к садизму римского народа неизбежно бы появился человек, в личности которого этот тип вырождения нашел бы свое высшее воплощение.

Комментировать