Главная > Мужское и женское. Исследование полового Вопроса в меняющемся Мире > Отцовство у человека — социальное изобретение

Отцовство у человека — социальное изобретение

Мужчин и женщин всех цивилизаций всегда забо­тило, что именно отличает человека от животных и в какой мере. В примитивных обществах это вылилось в подчеркивание род­ства между человеком и теми животными, на которых он охо­тится и от которых тем самым зависит его жизнь, — охотники танцуют вокруг костра в масках, изображающих животных. В других сообществах, например на Бали, подчеркнутое отри­цание всякого родства человека с животными, даже противо­поставление человека животным очевидно проявляется в ри­туальной церемонии изгнания из человеческого сообщества тех, кто был уличен в инцесте. На них надевают деревянное ярмо, как на домашних свиней, а затем заставляют ползти на четве­реньках и есть прямо ртом из свиного корыта, прощаться с бо­гами жизни и уходить в «землю наказания», где они будут слу­жить только богам смерти. Широко распространенное в куль­турах явление, определяемое как тотемизм, состоит в том, что отдельные группы внутри общества, кланы и пр. обозначают свои отличия от других подобных групп, указывая на свое род­ство с определенным животным. Это животное может служить талисманом, именно этот клан может иметь право есть его мясо — или, наоборот, мясо этого животного навсегда стано­вится для членов клана табу. Практически все народы сравни­вают человека с различными животными, желая выразить свой гнев или нежность. Родители бранят детей за то, что те ведут себя, как свиньи или собаки, беспечно именуют котятками или ласточками, упрекают за то, что они подобны диким зверям, или восхищаются стремительностью и яростью, которой ребе­нок сходен с тем или иным жителем лесов. Люди так или иначе относились к своему сходству с животными и отличию от них задолго до Дарвина, чья эволюционная система происхожде­ния человека от животных была столь же отвратительна для многих его современников, как отвратительно для балийца ви­деть ребенка, ползущего, как животное.

Эга тема разрабатывалась в великих мировых религиях, во­площалась в поэзии, например, в проповеди святого Францис­ка Ассизского птицам; влияла на целый образ жизни, — джайн, к примеру, отказывается пить воду, которая может содержать ка­кие-нибудь зародыши, драматизировалась в средневековых су­дебных процессах над животными и получала уродливое отра­жение в позиции некоторых людей, которые, будучи зверски жестокими со своими двуногими соплеменниками, проявляют повышенную заботу о лошадях. Дети с криком просыпаются, когда им снятся жуткие звери, которые могут их убить, и это — оборотная сторона того, что родители считают некоторые им­пульсы детей животными. За поэзией и символикой, за пробуж­дающей воспоминания красотой великих жертвенных символов, таких, как, например, страдание Агнца Божьего за людей или утверждение родства человека со всеми живыми существами, за невежеством и насилием, за профанацией этого родства, за бра­нью, когда максимальное унижение человека сводится к отож­дествлению его сексуального поведения с поведением животных, встает один и тот же повторяющийся вопрос: в чем состоит уни­кальность человека и что он должен делать, чтобы сохранить ее? Задолго до того как появились философы, способные система­тически исследовать этот вопрос, люди со спутанными волоса­ми и телами, вымазанными грязью, понимали, что их человеч­ность — нечто такое, что может быть утеряно, нечто хрупкое, что следует оберегать жертвоприношениями и табу, лелеять в каж­дом новом поколении. «Что мы должны делать, чтобы быть людь­ми?» — вот вопрос, древний, как само человечество.

И за этим вечным вопросом кроется признание людьми того факта, что телесные особенности человека, его прямохождение, его почти безволосое тело, его гибкий, противопоставленный другим большой палец и потенциальные способности его мозга не составляют человечность как таковую. И даже долгий срок беременности, после которой единственное человеческое дитя появляется на свет еще недостаточно сформировавшимся для того, чтобы полностью впитать в себя сложную цивилизацию, не дает никаких гарантий сохранения человечности. В нашей повседневной речи мы говорим о звере в человеке, о тонком по­крове культуры, и эти выражения обозначают наше неверие в то, что человечество всегда и по определению человечно.

Человеческое в нас основывается на множестве проявлений выученного поведения, сплетенных в бесконечно хрупкие и ни­когда прямо не передаваемые по наследству узоры. Если бы нам Удалось оживить муравья, найденного в кусочке балтийского ян­таря, которому 20 миллионов лет, он бы, несомненно, воспроиз­вел типично муравьиное поведение. Наше предположение дос­тойно доверия по двум причинам: во-первых, потому, что слож­ное поведение муравьев, в соответствии с которым его сообще­ство разделяется на меньшие касты с предопределенными функ­циями, заложено в самой структуре его тела; во-вторых, даже су­мей он усвоить нечто новое, он не смог бы передать этот навык другим муравьям. Повторение бесчисленными поколениями од­ного и того же вида поведенческих стереотипов, более сложных, чем грезы технократической утопии, обеспечивается именно эти­ми двумя обстоятельствами: поведением, заложенным в физичес­кую структуру тела, и неспособностью передавать новый опыт. Но даже простейшие формы человеческого поведения таковы, что ребенок не может воспроизвести их спонтанно; необходимо, что­бы другие люди обучали его. Еще задолго до того, как маленький кулачок сможет нанести удар, сердитые жесты ребенка несут на себе отпечаток не его давнего животного прошлого, а навыков употребления дубин и копий его родителями. Женщина, предос­тавленная самой себе во время родов, взывает не к надежному ин­стинктивному образу, который подскажет ей, как перевязать пу­повину и обтереть ребенка, а беспомощно перебирает в памяти обрывки народных верований и разных баек. Она может вспом­нить виденное ею поведение животных в таких случаях, но в сво­ей собственной природе ей не найти надежных подсказок.

Мы можем гордиться нашими носами или губами, нашими почти безволосыми телами, нашими красивыми плечами и изящ­ными кистями рук, но когда вид какого-нибудь уродства, дела­ющего человека похожим на зверя, заставляет нас отпрянуть в ужасе, когда мы содрогаемся при встрече с представителями дру­гой расы и опознаем их по признакам, которые свидетельствуют об их большей «животности» по сравнению с нами, например европеоидов — по тонким губам и волосатости, некоторых мон­голоидов —по плоским носам, негроидов — по цвету кожи, — то за внешним страхом смешения рас кроется нечто другое — знание, что все формы культурного поведения могут быть уте­ряны, что их обретение и сохранение стоит дорого. Всякий раз, когда страхи людей находят свое выражение в каких-нибудь со­циальных формах — в больших групповых ритуалах заклинаний, чтобы солнце вновь вернулось на небеса, на новогодних цере­мониалах балийцев, когда все мужчины целый день соблюдают тишину, чтобы могла продолжиться жизнь, или же у ирокезов, когда раз в год мужчины стараются прожить день так, как он им предстал в видении, исповедуются в грехах, даже бросаются го — дыми в ледяную воду под воздействием видения — это выраже­ние страха становится также и средством его укрощения. Все эти ритуалы — выражение одной и той же идеи, повторяемой вновь и вновь: только вместе люди могут быть людьми, их человечность зависит не от индивидуального инстинкта, а от традиционной мудрости их общества. Когда люди теряют ощущение того, что они могут положиться на эту мудрость — потому ли, что они ока­зались в среде тех, чье поведение не является для них гарантией преемственности цивилизации, или же потому, что они больше не могут пользоваться символами своего собственного обще­ства, — они сходят с ума, медленно отступают, часто ведя безна­дежные арьергардные бои, отдавая пядь за пядью свое культур­ное наследие, усвоенное с таким трудом, но неспособное обес­печить безопасность следующего поколения.

Этот страх скорее следует отнести на счет человеческой муд­рости, чем считать его проявлением какого-то иррациональ­ного начала. Он так глубок, что может распространиться на са­мые мелкие, несущественные действия. Мельчайшие детали поведения человека — какую пищу он ест, в какое время, в ка­ком обществе и на тарелках какой формы — могут стать для человека условиями переживания сохранности его человечно­сти. В кастовых обществах, таких, как Индия или юго-восточ­ные штаты США, где культурно определяемая принадлежность к человеческому роду неразрывно связана с членством в какой- нибудь кастовой группе, запретные формы общения с членами другой касты означают потерю самого статуса человека. Чув­ство принадлежности к тому или иному полу также глубоко пронизано такими установками. Так, казачка в романе Шоло­хова, судача о том, как появилась эта странная турчанка среди казаков, говорит: «Сама ее видала — в шароварах… Я как раз­глядела, так и захолонуло во мне…» В культурах, где манеры поведения за столом — основной признак, эмблема человека: люди не могут есть за одним столом с тем, кто ест не так, как они, в особенности если эти манеры определяют еще и при­надлежность к касте или классу, так что присутствие за столом человека, едящего по-иному, автоматически отождествляет всех остальных присутствующих с ним и его кастовой принадлеж­ностью. Сильные мужчины из Западной Европы чувствуют себя униженными, когда встречают людей из Восточной Европы, где мужчины присаживаются на корточки, чтобы помочиться, а современная австралийка испытывает странную неловкость, когда американка велит своему супругу принести коктейль. Каждый маленький жест вежливости, внимания, учтивости, исходящий от других, ценится именно за то, что является с тру­дом приобретенным, и тем, что можно легко потерять.

На этом фоне нам и следует рассматривать социальные пред­писания, регулирующие отношения между полами, которые все­гда были существенны для сохранения человеческого общества. За тысячами мимолетных и незначительных символов — припод­нятой шляпой джентльмена, опущенными глазами леди, горш­ком с геранью на подоконнике немецкого бюргера или вычищен­ными до блеска ступеньками дома фабричного рабочего из Сред­ней Англии — существует ли за всем этим некое ядро, сохраняе­мое всеми обществами, утеря которого означала бы утрату очень дорого приобретенных, усвоенных аспектов их человечности?

Если мы взглянем на все известные человеческие общества, мы повсюду найдем какую-то форму семьи, некоторый набор постоянных правил, побуждающих мужчин помогать женщинам заботиться о детях, пока те малы. Специфически человеческая черта семьи состоит не в том, что мужчина защищает женщин и детей,— это есть и у приматов. Она заключается и не в гордели­вой власти самца над самками, за благосклонность которых он состязается с другими самцами,— это мы также разделяем с при­матами. Отличительная черта самца человека — забота, выража­ющаяся, в частности, в том, что он всегда помогает женщинам и детям добывать пищу. Сентиментальные обороты речи, столь распространенные в современном западном мире, где пчелки, муравьи и цветочки призваны иллюстрировать сокровенные ас­пекты человеческого поведения, затемняют понимание того, насколько новым для животного мира, искусственным является именно это поведение самцов человека. Правда, птицы-отцы кормят свой молодняк, но люди очень далеко отстоят от птиц на эволюционной лестнице. Самец бойцовой рыбки строит гнездо на пузырьков воздуха и удерживает самку лишь на время, необ­ходимое ему, чтобы выдавить из нее икру. Затем, отогнав ее, он без особых успехов старается подобрать икринки, выпавшие из гнезда, и если он не сожрет икру или мальков, то оставляет не­которое потомство. Но эти аналогии из мира птиц и рыб далеки от человека. Если мы возьмем наиболее структурно близких к нам животных — приматов, то увидим, что самец у них не кор­мит самку1. Обремененная детенышами, с трудом поддерживая свое существование, она кормится сама. Самец может драться, чтобы защитить ее или обладать ею, но он не заботится о ней.

Когда-то на заре человеческой истории было осуществлено социальное нововведение: самцы стали кормить самок и ма­лышей. У нас нет никаких оснований считать, что эти кормя­щие самцы имели хотя бы малейшее представление о физио­логических основах отцовства, хотя вполне возможно, что пища была наградой самке, не особенно разборчивой в своих сексу­альных пристрастиях. Во всех известных человеческих обще­ствах повсюду в мире будущий мужчина усваивает, что, когда он подрастет, одной из обязательных вещей, которые ему при­дется делать, чтобы стать полноправным членом общества, бу­дет обеспечение пищей какой-нибудь женщины и ее детей. Даже в очень простых обществах небольшая часть мужчин мо­жет уклониться от выполнения этой обязанности, стать бродя­гами, бездельниками, мизантропами, живущими в одиночестве в лесах. В сложных обществах большое число мужчин уклоня­ется от бремени кормления женщин и детей, уходя в монасты­ри и кормя там друг друга или же приобретая такую профес­сию, которая дает им, по мнению общества, право на содержа­ние за его счет, — например армия и флот или буддийские мо­нашеские ордена в Бирме. Но вопреки всем этим исключени­ям каждое известное общество прочно основывается на усво­енном мужчинами поведении — кормить детей и женщин.

Это поведение, эта защита женщин и детей, вместо того, что­бы предоставить их самим себе, как принято у приматов, может принимать различные формы. Почти во всех обществах женщи­ны также выполняют какие-то работы по сбору или выращива­нию пищи, но среди народов, живущих почти исключительно на мясе и рыбе, эта женская деятельность может ограничиваться об­работкой, приготовлением и хранением пищи. Там, где охота обес­печивает лишь незначительную часть рациона питания, а роль мужчин сводится в основном к участию в охоте, женщины могут брать на себя девять десятых работы по сбору пищи. В некоторых обществах, где мужчины уходят на заработки в большие города, вся пища выращивается оставшимися дома женщинами, в то вре­мя как мужчины на заработанные деньги покупают орудия труда и другую утварь. Разделение труда осуществляется самыми раз­личными путями. Поэтому мы можем в некоторых обществах столкнуться с очень ленивыми мужчинами или, наоборот, с жен­щинами, необычно свободными от каких бы то ни было обязан­ностей, как в бездетном городском доме в Америке. Но основа сохраняется повсюду. Мужчина, наследник традиции, должен обеспечивать женщин и детей. У нас нет никаких оснований счи­тать, что мужчина-животное, не прошедший школу социального обучения, смог бы делать что-нибудь подобное.

От социального устройства общества зависит, каких женщин И каких детей будет обеспечивать мужчина, хотя главное прави­ло здесь, по-видимому, предполагает, чтобы он обеспечивал жен­щину, с которой находится в половой связи, и все ее потомство. При этом может быть совершенно несущественно, считаются ли эти дети его собственными или какого-нибудь другого мужчи­ны из того же клана, либо же просто законными детьми его жены от прежних браков. Дети могут оказаться в его доме также бла­годаря усыновлению, выбору, сиротству. Это могут быть девоч­ки, предназначенные в жены его сыновьям. Но представление о доме, в котором вместе проживают мужчина или мужчины и их партнерши, женщины, доме, куда мужчина приносит пищу, а женщина ее готовит, является общим для всего мира. Однако эта картина может видоизмениться, и именно эти ее модификации показывают, что данное правило не является чем-то глубоко био­логическим2. Мужчины, жители островов Тробриан, заполняют ямсом амбары своих сестер, а не жен. На островах Ментавай все мужчины работают в хозяйстве своих отцов до тех пор, пока втай­не зачатые ими дети не подрастут и не смогут работать на него. До этого времени детей усыновляет дед по матери, и кормят их братья матери. Общий социальный эффект при этом остается тем же самым: каждый мужчина проводит большую часть своего времени, обеспечивая женщин и их детей, в данном случае — детей своей сестры вместо собственных. При крайних формах матрилинейности мужчина может работать в домохозяйстве ма­тери своей жены, а в случае развода возвращается в собствен­ный материнский дом, где существует за счет пищи, выращен­ной живущими в этом доме мужьями его сестер, как это имеет место в поселениях индейцев зуни. Но даже здесь, где социальная ответственность мужчин за женщин кажется сведенной на нет, мужчины продолжают трудиться, чтобы накормить женщин и детей. Еще более яркий пример, когда мужчины работают для того, чтобы прокормить детей, даже если их связь с матерью этих детей стала очень слабой, дает современное индустриальное об­щество, где множество детей живет в неполных семьях, получая помощь от государства за счет налогов, которыми облагаются работающие мужчины и женщины с более высокими доходами. Так что хорошо устроенные члены общества становятся отцами, обеспечивающими тысячи детей, находящихся на общественном попечении. Здесь мы снова видим, сколь расплывчатым оказы­вается желание мужчины обеспечивать собственных детей, ибо его легко подорвать различными социальными установлениями.

Материнская забота и привязанность к ребенку, очевидно, на­столько глубоко заложены в реальных биологических условиях зачатия и вынашивания, родов и кормления грудью, что только очень сложные социальные установки могут полностью подавить их. Там, где людей приучили превыше всего в жизни ценить ста­тус, где высшей ценностью оказывается достижение положения в обществе, женщина может задушить своего ребенка собственны­ми руками3. Там, где общество слишком высоко ставит принцип законнорожденности, мужчины становятся надежными кормиль­цами законных детей только за счет того, что незамужние матери подвергаются остракизму и могут бросить своих детей или даже убить. Там, где рождение детей наказывается социальным неодоб­рением и наносит оскорбление чувствам мужа, как у мундугумо­ров, женщины могут идти на все, чтобы не рожать детей. Если женское чувство адекватности своей половой роли грубо искаже­но, если процесс родов скрыт наркозом, мешающим женщине осознать, что она родила ребенка, а кормление грудью заменено искусственным вскармливанием по рецептам педиатров, — в этих случаях мы также можем обнаружить очень серьезные расстрой­ства материнских чувств, нарушения, которые могут охватить це­лый социальный класс или регион. Но имеющиеся в нашем рас­поряжении данные показывают, что проблема должна по-разно­му ставиться для мужчин и для женщин. Мужчинам нужно при­вивать желание обеспечивать других, и это поведение, будучи ре­зультатом научения, а не врожденным, остается весьма хрупким и может довольно легко исчезнуть при социальных условиях, кото­рые не способствуют его сохранению. Женщины же, можно ска­зать, по самой своей природе являются матерями, разве что их специально будут учить отрицанию своих детородных функций. Общество должно исказить их самосознание, извратить врожден­ные закономерности их развития, совершить целый ряд надруга­тельств над ними при их воспитании, чтобы они перестали же­лать заботиться о своем ребенке, по крайней мере в течение не­скольких лет, ибо этого ребенка они уже взращивали в ‘течение девяти месяцев в надежном сосуде собственного тела.

Таким образом, в основе тех традиционных форм, с помощью которых мы сохраняем наши приобретенные человеческие свой­ства, лежит семья, где мужчины постоянно обеспечивают жен­щин и детей, заботятся о них. В семье каждое новое поколение молодых мужчин учится соответствующему заботливому пове­дению, и тем самым на их биологически данную принадлежность к мужскому полу накладывается эта усвоенная родительская роль. Когда семья рушится, как это бывает при рабстве, при из­вестных формах договорного труда и при крепостном праве, в периоды сильных социальных потрясений, вызванных война­ми, революциями, голодом, эпидемиями и другими причинами, эта тонкая нить культурной передачи рвется. В такие времена, когда первичной ячейкой в заботе о детях вновь становится силь­ная биологическая связь матери и ребенка, мужчины теряют яс­ность ориентации, а те особые условия, благодаря которым че­ловек поддерживал преемственность своих социальных тради­ций, нарушаются и искажаются. До сих пор всем известным ис­тории человеческим обществам всегда удавалось восстанавли­вать временно утраченные ими формы. Негр-раб в Соединен­ных Штатах содержался как племенной жеребец, а его дети про­давались на сторону, поэтому недостаток отцовской ответствен­ности все еще чувствуется среди черных американцев, принад­лежащих к рабочему классу. В этой среде первичной ячейкой заботы о детях оказываются мать и бабушка, мать матери, к этой ячейке подчас присоединяются и мужчины, даже не внося в нее никакого экономического вклада. Но с приобретением образо­вания и экономической обеспеченности этот дезорганизован­ный образ жизни отбрасывается, и американский неф-отец сред­него класса, пожалуй, почти чрезмерно ответствен.

Часто поселения на границах какой-нибудь осваиваемой страны первоначально создаются одними мужчинами. Тогда в течение нескольких лет единственные женщины в этих селе­ниях — проститутки, но позднее в них привозят и других жен­щин, и семья восстанавливается. До настоящего времени не было такого долгого перерыва в семейной структуре, который изгладил бы из памяти мужчин представление о ее ценности.

Это сохранение семьи вплоть до наших дней, ее восстановле­ние после катастроф или идеологических разрушений не дает, од­нако, гарантии, что так будет всегда и что наше поколение может расслабиться и успокоиться. Люди научились быть человечными ценой большого труда и сохранили свои социальные изобрете­ния вопреки всем превратностям судьбы. Это произошло отчасти потому, что при жизни маленькими, изолированными группами, отделенными друг от друга реками и горами, непонятными язы­ками и враждебной пограничной стражей, часть из них всегда могли бережно сохранить дорого купленную мудрость, которой пренебрегли другие малые группы. Точно так же как некоторые группы смогли избежать эпидемии, быстро стершие с лица земли других, или избежать ошибок в питании, приведших к медленно­му ослаблению и вымиранию других групп. Не случайно наибо­лее успешные и крупномасштабные случаи ликвидации семьи происходили не среди простых дикарей, существовавших на гра­ни выживания, а среди великих наций и сильных империй, с бо­гатыми ресурсами, громадным населением и почти неограничен­ной властью. В древнем Перу людей переселяли по воле государ­ства. Оно забирало многих девочек из их деревень, делая неприг- лянувшихся ткачихами в больших женских монастырях, а при­глянувшихся — наложницами знати. В России до 1861 года кре­постных женили по приказу помещиков и обращались с ними скорее как со скотом, чем как с человеческими существами. В на­цистской Германии рождение внебрачных детей всячески поощ­рялось: для таких детей и их матерей оборудовались превосход­ные ясли, и государство полностью заменяло отца, беря на себя обеспечение ребенка. Нет никаких оснований полагать, что эта практика, продлись она достаточно долго у народов, сумевших оградить своих членов от сведений о других, прошлых или совре­менных образах жизни, не могла бы восторжествовать. Советская Россия после кратковременного эксперимента по ослаблению брачных уз и снижению родительской ответственности за детей вновь стала подчеркивать роль семьи, но это произошло в кон­тексте мировых отношений и в соревновании с остальным ми­ром. Неудачные исторические попытки построить общества, в которых Homo sapiens действовал бы не как знакомое нам чело­веческое существо, но как существо, напоминающее скорее му­равья или пчелу, хотя и с усвоенными, а не врожденными схема­ми поведения, служат нам предостережением. Сильнее, чем ана­логии, которые примитивные люди видели между своим поведе­нием и поведением мохнатых обитателей леса, они напоминают нам, что мы пользуемся нашей современной формой человечно­сти в кредит и что можно потерять ее.

Если мы, таким образом, признаем, что семья, это структу­рированное объединение двух полов, где мужчины играют оп­ределенную роль в обеспечении женщин и детей, была первич­ным условием возникновения человечности, мы можем иссле­довать и другое: каковы те универсально человеческие пробле­мы, которые должны решать люди, живущие семьями, помимо первичной — воспитания у мужчин привычек и правил забот­ливости. Во-первых, необходимо добиться определенного посто­янства семей, известных гарантий, что одни и те же люди будут вместе трудиться и иметь общие виды на будущее, по крайней мере не на один сезон и ожидая, что их союз будет длиться всю жизнь. Как бы легок ни был развод, как бы часто ни распада­лись браки, в большинстве обществ существует представление о постоянной супружеской связи, идея, что брак должен длиться, Пока живы оба супруга. Жен могут возвращать по причине их бесплодия или требовать от клана жены другую жену взамен; братья могут отдавать своих жен младшим братьям, с которыми они будут лучше ладить; жены могут оставлять мужей или му­жья жен по пустяковым предлогам. И все же представление о браке, длящемся всю жизнь, сохраняется. Ни одно известное общество не изобрело достаточно прочной формы брака, кото­рая не включала бы в себя посылки «пока смерть не разлучит нас». С другой стороны, очень немногие примитивные общества довели эту посылку до крайности, до отказа признать возмож­ность разного рода ошибок в браке. Юридическое требование пожизненного брака при всех обстоятельствах более всего под­ходит для тех обществ, которые настолько организованны, что группа может безлично принуждать индивида, каковы бы ни были фактические отношения между полами. Сейчас одно из условий создания и сохранения семьи как определенной соци­альной формы — обещание сохранять отношения на всю жизнь (в немногих случаях отношения как к сестре, а не к жене, но и здесь речь идет об отношениях, длящихся всю жизнь).

Чтобы обеспечить прочность и непрерывность отношений, образующих семью, каждое общество должно решить проблему соперничества мужчин из-за женщин так, чтобы они не переби­ли друг друга, не монополизировали женщин, лишив тем самым многих мужчин жен, не отогнали бы слишком много молодых мужчин, не обошлись бы жестоко с женщинами и детьми в брач­ном соперничестве4. Когда мы представляем себе двух мужчин, вооруженных дубинами, стоящих друг против друга над сжав­шейся от страха женщиной, мы подходим к проблеме соперни­чества как к чему-то, принадлежащему нашему отдаленному прошлому и не свойственному современному обществу.

Но образцы, регулирующие соперничество в выборе сексуаль­ного партнера, являются не унаследованными, а приобретенны­ми, усвоенными. Именно поэтому они могут потерять свою силу в любой момент и должны постоянно приспосабливаться к меня­ющимся условиям, иначе они будут разрушены, как не соответ­ствующие более требованиям жизни. Говорят, что одной из при­чин, приведших к росту нацистской партии в Германии, была гу­бительная практика Веймарской республики отдавать все имев­шиеся рабочие места старшим мужчинам, что лишало молодежь возможности соперничать с ними в борьбе за женские милости. Во время Второй мировой войны различия в плате, получаемой американскими и британскими солдатами, имело значение преж­де всего в самой Великобритании, так как оно давало первой груп­пе преимущество над второй в ухаживании. Всякий раз, когда мы сталкиваемся с резким изменением образа жизни, разделения тру­да, соотношения между полами, как в гарнизонах островов на

Тихом океане во Вторую мировую войну, перед нами вновь встает проблема соперничества за женщину Она необязательно приво­дит к дракам, ударам ножом или камнями между двумя мужчина­ми, оспаривающими одну и ту же женщину Но она может приво­дить к падению групповой морали, к осложнению производствен­ных задач, к формированию революционных партий. Она может нарушать отношения между союзниками или же опрокидывать шансы на успех у демократической революции.

В современных обществах, где полигамия более не разре­шена, а женщины не уходят в монастыри, выдвигается новая проблема — проблема соперничества женщин из-за мужчин. Здесь перед нами пример проблемы, которая своим происхож­дением почти полностью обязана обществу. Это продукт самой цивилизации, наложенный на биологические основы. Если соперничество за полового партнера рассматривать на простей­шем физиологическом уровне, то именно мужчины с их посто­янным влечением к женщине, с большей физической силой, не обремененные потомством, оказывались естественными соперниками друг друга. Женщины, хотя и не обязательно пас­сивные и незаинтересованные зрители борьбы за них, все же в большей степени были пешками в игре. Но когда цивилизация заменила кулаки и зубы сначала каменными топорами, ножа­ми, винтовками, а затем более тонким оружием престижа и вла­сти, проблема соперничества двух представителей одного пола за представителя другого стала все более отходить от своей био­логической основы. Так, в тех обществах, где женщин больше, чем мужчин, — наше обычное западное соотношение полов — и где моногамия является правилом, мы находим наряду с борь­бой мужчин за женщин и борьбу женщин за мужчин. Может быть, нельзя привести лучший пример того, что может сделать общество, чем это характерное дополнение соперничества за полового партнера: пол, в наименьшей мере биологически при­способленный к борьбе, включается в активное соперничество.

Имеется весьма много разнообразных решений проблемы, какие мужчины должны обладать какими женщинами, при ка­ких обстоятельствах и как долго, равно как и менее обычной, но современной проблемы — какие женщины могут обладать ка­кими мужчинами. Некоторые общества допускают периоды доз­воленной свободы половых отношений, в которых люди, счита­ющие себя способными справляться с большим числом пред­ставителей противоположного пола, чем это позволено в обыч­ной жизни, получают возможность осуществить свою мечту. Некоторые общества практикуют передачу или временный об­мен женами между друзьями, так что сотрудничество мужчин подкрепляется еще и половыми связями. Некоторые общества разрешают всем мужчинам, принадлежащим к одному и тому же клану, иметь половые сношения с женами каждого из них. От­сюда и происходит кажущееся нам странным правило, что в пе­риод беременности жена может иметь половые сношения толь­ко с супругом. Среди усиаи, обитающих на Большом острове в архипелаге Адмиралтейства, юноши и девушки в течение года под надзором взрослых предаются веселью, а в конце года уст­раивают праздник, после которого каждый может выбрать себе партнера на одну ночь. После чего девушки обычно выходят за­муж за более взрослых мужчин, а юноши женятся на зажиточ­ных и опытных вдовах. В некоторых обществах более сильным мужчинам, сильным борцам, охотникам, мастерам земледелия, носителям народных преданий разрешается иметь больше жен, чем остальным. И во всех обществах необходимо в решении этой проблемы иметь в виду не только реальное положение вещей, такое, как относительная нехватка мужчин или женщин, но и мечты, воспитанные этим конкретным обществом. Мужчина — мундугумор будет обращаться со своей единственной женой так, как если бы она была одной из нескольких жен, потому что иде­альный мужчина у мундугуморов — это муж нескольких жен, хотя сам он, слабый и бедный, может иметь всего лишь одну хро­мую жену, покрытую лишаями, в то время как у его брата их во­семь или девять. Но мужчина-арапеш с двумя женами, одна из которых — вдова его брата или беглянка из более воинственных равнинных племен, будет всегда относиться к каждой из жен, как если бы она была его единственной, той, которую он кор­мил и лелеял в течение всего долгого периода обручения. Народ манус, сам пуритански моногамный, живущий среди жизнера­достных полигамных племен, считает, что в мире катастрофи­чески не хватает женщин. Поэтому они не только стремятся об­ручить своих сыновей как можно раньше, но и повествуют о са­мых непристойных схватках в потустороннем мире за душу каж­дой умершей женщины. Папуасы кивай практикуют чрезвычай­но усложненные магические ритуалы, для того чтобы обеспечить своим мальчикам удачный брак, а у эскимосов распространены как убийство младенцев-девочек (основывающееся на теории, что девочек слишком много), так и полигамия, приводящая к отнятию жен у других, так как женщин недостаточно.

Все эти ситуации соперничества, однако, касаются взрослых, безотносительно к тому, оказывается ли в их основе борьба между более сильным взрослым и слабым юношей, или же между более привлекательной молодой женщиной и более обеспеченной ста­рой, или же, наконец, борьба между сверстницами. Но имеется и еще одна проблема, которую должно решить каждое общество, — защита сексуально незрелых, лежащая в основе проблемы инцес­та. Мы уже рассмотрели различные способы обращения с разви­вающейся сексуальностью ребенка: как самоанский ребенок в годы своей половой незрелости защищен системой табу, налагае­мых на отношения между братьями и сестрами; как идентифика­ция ребенка с родителем того же пола, что и его собственный, придает особые формы напряженности и запретов отношениям с родителем другого пола. Защита детей от родителей, однажды при­нятая за желательную, связана и с потребностью защиты родите­лей от детей. Уберечь десятилетнюю девочку от посягательств отца — необходимое условие общественного порядка, но и защи­та отца от искушений — обязательное условие его социальной адаптации. Защитные механизмы, уберегающие ребенка от вож­делений родителей, воспитываемые в нем, находят свое суще­ственное дополнение в установках родителей по этому вопросу. Как правило, табу инцеста расширяется самыми различными пу­тями, так что не развитый в половом отношении ребенок защи­щается от всех взрослых, хотя эта защита может быть как мини­мальной, например у каинганг, у которых все дети получают из­рядную дозу сексуальной стимуляции от взрослых, так и макси­мальной, как в старой французской системе воспитания jeune fille. Эти запреты разрабатываются в виде неформальных табу, как, на­пример, табу «развращения младенца», либо же в виде юридичес­кого определения «возраста согласия». Поколение назад матери объясняли своим дочерям это понятие как «возраст, в котором девушка может согласиться себе на погибель».

Основные правила инцеста охватывают три известных отно­шения в семье: отец—дочь, мать —сын, брат—сестра. Соци­альная необходимость правил, предотвращающих половое со­перничество внутри семьи, хорошо иллюстрируется условиями семейной жизни у мундугуморов. Там табу на брак между людь­ми различных поколений было нарушено, не выдержав создав­шейся благодаря ему чрезмерно усложненной системы брачных отношений. Мужчины получили возможность обменивать сво­их дочерей на новых жен для себя. Но это породило соперниче­ство между отцом и сыном за дочь-сестру, так как и тот и другой хотели ее обменять на жену. Общество мундугуморов преврати­лось в джунгли, где каждый мужчина стал врагом другого. Оно еще существует только благодаря памяти о прежних социальных нормах, все еще соблюдаемых некоторыми людьми. Но именно эта память и не дает обществу приспособиться к новым услови­ям. Первичная задача любого общества — сохранить сотрудни­чество людей в кооперативных формах труда, и любое положе­ние вещей, делающее всех членов общества врагами друг друга, для него фатально. Если мужчина — человек, обеспечивающий свою семью, то он должен обеспечивать своих сыновей и пле­мянников, а не конкурировать с ними. Если ему необходимо сотрудничать с другими мужчинами, то он обязан разработать правила взаимоотношения с ними, исключающие прямое сек­суальное соперничество.

Общества, сложившиеся на основе принципа взаимопомо­щи мужчин, а не их соперничества, могут перестроить табу на инцест так, что в них будет подчеркиваться не необходимость удерживать родственников от борьбы между собою, но необ­ходимость устанавливать с помощью браков новые родствен­ные связи. «Если ты женишься на своей сестре, — говорит ара — пеш, — то у тебя не будет шурина. С кем же тогда ты будешь работать? С кем охотиться? Кто поможет тебе?» И гневное осуждение вызывает антисоциальный человек, не выдающий свою сестру или дочь замуж, ибо обязанность мужчины — со­здавать новые родственные связи с помощью женщин, принад­лежащих к его семье. Но приобретение себе шурина для совме­стной охоты, как у арапешей, невестки, чтобы командовать ею, как у японцев, или даже разрешение на царский инцест между братом и сестрой, как у древних египтян или гавайцев, — все это усовершенствование основного принципа инцеста. Им же является и расширение круга лиц, охваченных инцестуальны — ми запретами. Иногда это расширение может простираться так далеко, — как, например, у австралийских аборигенов, — что только благодаря великому чуду молодой человек может найти себе жену. В своей основе правила инцеста — способ, с помо­щью которого сохраняется семейная ячейка, а отношения внут­ри ее становятся личными и индивидуальными. Распростране­ние правил инцеста на различные формы защиты всех моло­дых, детей всего общества, их защиты от эксплуатации или не­гуманного отношения к ним — лишь один из примеров того, как охранительные и защитные находки нашей человеческой истории служат моделями для регулирования более широких аспектов социального поведения.

Комментировать