Главная > Мужское и женское. Исследование полового Вопроса в меняющемся Мире > Мужская сила и женская восприимчивость

Мужская сила и женская восприимчивость

Несмотря на то, что человеческая семья зависит от социальных изобретений, которые заставляют каждое поколе­ние мужчин желать заботиться о женщинах и детях, эти изоб­ретения основываются на специфичных сексуальных взаимо­отношениях между мужчинами и женщинами, заданных био­логически. У людей нет брачного сезона, у женщин нет течки, периода возрастания и затухания повышенной восприимчиво­сти. Поэтому люди и до сих пор могут делать сексуальные от­ношения основой для создания пары на всю жизнь.

У приматов полноценная сексуальная активность определя­ется временем, когда самка готова к зачатию. В иное время са­мец не испытывает к данной самке никакого сексуального ин­тереса. Существуют свидетельства, позволяющие предполагать, что цикл изменения готовности к зачатию есть и у «самок чело­века», но теперь он по-другому воздействует на брачное поведе­ние и деторождение1. Когда антропологи начали тщательно изу­чать примитивные народы, были обнаружены такие общества, где существовала значительная свобода добрачных сексуальных отношений, но практически не было незаконнорожденных де­тей. Однако стоило девушкам, имевшим полную свободу до бра­ка, выйти замуж, как они начинали благополучно зачинать и рож­дать детей. Народы островов Самоа и Тробриан — это два при­мера наилучшим образом исследованных обществ с подобной свободой добрачных отношений, и нельзя сказать, что они не отличаются плодовитостью. Было предложено первое объясне­ние: в отдельных регионах, в особом климате, некоторые фраг­менты популяции характеризуются особым зазором между ме­нархе и овуляцией, таким образом, девушки могут выглядеть зрелыми за год или два до обретения полноценной способности к зачатию2. Хотя это объяснение и может отчасти быть верным, оно не описывает всю ситуацию в целом. Возможно, более зна­чимым для зачатия является переход контроля над временем полового акта от женщины к мужчине, что происходит при вступ­лении в брак. Похоже, что в этом есть определенное символи­ческое соответствие тому, что произошло при становлении че­ловечества. В вышеуказанных примитивных обществах до вступ­ления в брак именно девушка решает, будет она встречаться со своим любовником под пальмами, или — с необходимыми пре­досторожностями — примет его у себя дома, или в своей посте­ли в «доме молодых», — или не примет. Он может умолять, уп­рашивать, посылать ей подарки, просить посланца произнести очаровательную речь, но окончательный выбор остается за де­вушкой. Если она не хочет — она не приходит, не приподнимает уголок своей циновки, не ждет под пальмами. Каприз, перемена настроения, легкая неприязнь — и юноша остается ни с чем. Но в браке все меняется. Мужчина и его жена делят стол, кров и ложе. Вместо ложа может быть циновка на полу, шалаш в джун­глях, «комнатка от москитов» на берегах реки Сепик, десятая часть общесемейного спального мешка, но мужчина, согласно различным правилам этикета и табу, имеет доступ к своей жене. Именно непериодичное, настойчивое желание мужчины созда­ет условия для зачатия, а не перемены настроения, которые на­столько по-разному проявляются у разных женщин, что их не­возможно считать общей, закономерной характеристикой всех представительниц пола.

Многие писатели, авторы книг по проблемам пола и чело­веческой семьи, весьма подчеркивают тот факт, что самец, муж­чина, способен на насилие.

Это — достаточно резкий и даже пугающий способ обозначе­ния по сути более сложного явления. У людей самец может сово­купляться с относительно невозбужденной и незаинтересованной самкой. У нас нет свидетельств, которые бы предполагали, что насилие в полном смысле этого действия, т. е. половой акт с абсо­лютно не желающей этого самкой, когда-либо становилось при­знанной социальной практикой. Оно может развиваться как фор­ма отклоняющегося поведения под влиянием разнообразных осо­бых социальных условий: когда мужчины отделены от женщин и поддерживают крайне враждебное отношение к ним, в кастовых ситуациях, где нет адекватного социального разрешения, которое обеспечило бы взаимное принятие, или когда насильник или жер­тва определенно не в своем уме. Для среднестатистической здо­ровой, сильной женщины весьма маловероятно претерпеть наси­лие (т. е. половой акт, полностью противоречащий ее сознатель­ному и бессознательному выбору) со стороны среднестатистичес­кого невооруженного мужчины. Для этого необходимы особые ус­ловия, такие, например, как необычайные различия в размерах, культурные различия, заставляющие девушку цепенеть от ужаса, а мужчину — неправильно истолковывать незнакомую ситуа­цию, — или какие-то другие неожиданные или необычные усло ­вия. Существует множество примитивных обществ, в которых о насилии мечтают, грезят представители одного из полов или же обоих, но в этих обществах применяются адекватные социальные меры для того, чтобы предотвратить насилие в реальности. Даже в нашем собственном обществе в те дни, когда женщина, шедшая в одиночестве по улице в темное время суток, скорее всего, при­влекла бы к себе нежелательное внимание, существовало широко распространенное знание о применении шпилек для шляп не по назначению. Мужчина добу мечтает о насилии, но женщина добу владеет разнообразными техниками, не позволяющими ему до­биться успеха. Мужчины-ятмулы постоянно говорят о насилии, грезят о ситуациях, где обнаженная, беззащитная женщина пре­доставляет для этого все условия, но в реальности им приходится привлекать сверстников, чтобы дисциплинировать, наказать по­средством насилия тех женщин, чьи мужья оказались бессильны привести их к порядку. Насилие случается и в современных об­ществах, где существует так много уровней и «подразделений» с различными нравами, в результате чего некоторые мужчины и женщины оказываются полностью неспособны интерпретировать поведение представителей противоположного пола, воспитанных в других условиях. Также мы в современном обществе не всегда обладаем адекватными техниками для диагностики психических заболеваний или признания того или иного состояния психичес­ким заболеванием. И все же современное изнасилование — акт поведения, совершено отличный от любых аналогий, существо­вание которых мы можем предположить.

Однако произошел большой сдвиг от простого, периодично­го, биологически определенного брачного сезона приматов, во время которого самцы должны состязаться друг с другом, а также обрести благосклонность самки в тот самый момент, когда она физиологически восприимчива. В человеческой семье мужчина способен настаивать на исполнении своих желаний, невзирая на незаинтересованность, скуку, усталость, отвращение, омерзение женщины и даже полный отказ с ее стороны. Когда происходит сдвиг от женской готовности к половому акту в сторону мужской готовности, на мужчину ложится ответственность, с которой не приходилось сталкиваться самцам на всех других ступенях эво­люционной лестницы. В стаде приматов самки периодически де­монстрируют восприимчивость, и с ними совокупляются те сам­цы, которых они принимают. С самцом, который не возбудился, вообще ничего не происходит. В этот день он не дерется с други­ми самцами, он сидит себе спокойненько и вычесывается. Ему даже может достаться кусок пищи получше, потому что его более активные соплеменники чем-то где-то заняты. Ну а жена ему не нужна. Если не брать в расчет сексуальную активность, самец — примат исключительно самодостаточен. Он сам находит пищу, сам ее ест, сам может искать паразитов в своей шерсти. Он не эски­мос, ему не нужна жена для того, чтобы жевать кожу и шить из нее сапоги, не папуас — жена не нужна ему, чтобы кормить его свиней. Он не похож и на мужчин из других обществ, где жена требуется мужчине для того, чтобы обеспечить ему место в состя­заниях по плаванию, штопать ему носки, выделывать шкуры жи­вотных, которые он приносит с охоты. Ему не нужна жена и для того, чтобы заботиться о своих детях. У него нет детей — в этом смысле. Дети есть у самок, самки о них и заботятся. Таким обра­зом, в то время, когда особенно активный самец дерется со свои­ми соперниками, чтобы добиться доступа к восприимчивым сам­кам, менее активный (временно или постоянно) самец может по­сидеть спокойно. Его никто не укоряет, самки его не дразнят. Ско­рее всего, он проживет дольше, чем его более активные «товари­щи по стаду». Импотенция его не волнует.

Но с того момента, как длительные парные взаимодействия у людей превращаются в совместную жизнь, а восприимчивость женщины такова, что она доступна для полового акта практичес­ки в любое время, возникает масса новых проблем. Сексуальные достижения мужчины оказываются связаны с его потребностью обзавестись женой, с его связью с детьми, о которых он приучил­ся заботиться, и с его положением в обществе. В то время как са­мец-примат нуждается в самке по непосредственным физиоло­гическим причинам (и только), человеческий самец, даже на про­стейших уровнях социального развития общества, о которых у нас есть хоть малейшие сведения, нуждается в жене. И жена всегда, во всех обществах, во всех известных условиях, считается чем-то большим, чем просто объект или средство удовлетворения вож­деления мужчины. Таким образом, большое разнообразие произ­водных, выученных форм поведения включаются в отношения мужчины и женщины, придавая им форму и усложняя их. Лишен­ная каких-либо социальных условностей или окруженная особым набором социальных договоров, конвенций, определяющих ее всего лишь как непосредственно доступный объект удовлетворе­ния сексуального желания, безо всяких других социальных атри­бутов, активная, восприимчивая, готовая к совокуплению чело­веческая самка может вызвать у большинства самцов-мужчин тот же самый вид отклика, который мы встречаем среди приматов. Сексуально активный мужчина активно и отреагирует, вялый от­реагирует вяло, если отреагирует вообще. Даже среди белых крыс есть активные и пассивные самцы. Но в тот момент, когда челове­ческие взаимоотношения оказываются определены условностя­ми ухаживания, брака, престижа, обмена свойственниками, про­живанием в хорошем месте и т. п., присущий мужчине спонтан­ный сексуальный выбор уступает некоторым другим желаниям. Он хочет сохранить жену, а это означает, что ему придется спать с ней больше или меньше, чем ему самому бы хотелось. «Что вы, жены, думаете, — кричит разъяренный супруг-ятмул, — я из же­лезного дерева и могу совокупляться с вами столько, сколько хо­чется вам?» Женщины народа манус говорят: «Совокупление от­вратительно. Единственный муж, которого можно терпеть, это тот, чьи приставания пракгически неощутимы». Каждая культура ус­танавливает свои предпочтения для мужчин и женщин в качестве мужей, жен и любовников, и позволяет развиваться большим или меньшим индивидуальным различиям. Мужчины и женщины, воспитанные в одной и той же культуре, будут разделять одни и те же сексуальные идеалы. Мужчине известно, кого считают хоро­шим любовником, известно, в каких условиях жена, скорее всего, запустит в него горшком или шлепнет ребенка, побьет собаку или сбросит наземь лестницу, так что муж не сможет подняться в ее хижину, или велит ему спать на кушетке в гардеробной. Вместо простого, ничем не осложненного сексуального желания, конт­ролируемого периодичностью женских циклов, как происходит у приматов, самец человека сталкивается с тем, что его непо­средственное желание всегда увязано с какими-то другими сооб­ражениями. Но мужская сексуальность срабатывает лучше всего, когда она реализуется максимально автоматично, когда организм мужчины реагирует на простой набор сигналов, определенных как сексуально возбуждающие. Это может быть вид обнаженного тела, особый аромат духов, репутация женщины как доступной и по­кладистой или просто встреча с женщиной наедине, на тропинке в зарослях или в пустой квартире. Как только реализация мужс­кой сексуальности осложняется множеством идей, касающихся сентиментальной любви, престижа, моральных норм, теориями о связи сексуальности с успехами в спорте и религиозностью, муж­ской силы — с творческой деятельностью, сексуальное функцио­нирование может стать гораздо менее автоматическим и менее на­дежным. Не случайно, что в группах элиты — среди аристокра­тии, интеллектуалов, художников — во всех культурах были со­зданы разнообразные вспомогательные практики, направленные на стимуляцию желания у мужчин, будь то извращения, новая на­ложница каждую ночь, гомосексуальность или драматизация не­ясных навязчивых фантазий. Эти формы возбуждения мужского желания возникают с завидной регулярностью, хотя в тех частях популяции, где нет такого выбора, особых пристрастий и смуща­ющих идей, с совокуплением дело обстоит гораздо проще.

Если рассматривать людей в сравнении с приматами, можно увидеть, что у мужчины, в отличие от женщины, гораздо больше сексуальной инициативы. Возможно, одна из дилемм, один из сложных выборов, которыми просто утыкана вся история живых существ, состоит в том, что то самое обстоятельство, которое де­лает более прочной его инициативу — институт человеческого брака, — вводит множество новых сложностей. Ехидно говоря, чем больше мужчина думает, тем меньше он способен совокуплять­ся, — до тех пор, пока совокупление и мысль не будут умело ин­тегрированы на всех уровнях3. В тех культурах, где считается, что количество всех ресурсов и благ ограничено, вложение «энергии» в сексуальную активность будет с большой вероятностью считать­ся потерей или растратой, в результате которой человек не спосо­бен будет достичь успеха в какой-то другой области. С другой сто­роны, в тех сообществах, где высоко ценится и подчеркивается мужественность — охотника, воина, любовника, — потенция мо­жет быть высокой. Однако, можно сказать, что чем более развит межличностный аспект сексуальных отношений, тем больше лич­ность каждого из партнеров, их настроение, степень усталости, отношение к миру и друг к другу принимаются в расчет и тем мень­ше (слабее, реже и т. п.) будет сексуальная активность. В некото­рых индейских племенах американских прерий связь между му­жем и женой гораздо более тесная и более личностная, чем в дру­гих примитивных сообществах, о которых у нас есть сведения. Ухаживание временами длится несколько лет, и бывает так, что после свадьбы новоиспеченный муж еще неделями упрашивает жену вступить с ним в сексуальный контакт. Старые воины с тос­кой вспоминали о том, как после свадьбы они целыми ночами лежали рядом с женой без сна, и только тихо разговаривали. Имен­но среди американских индейцев возник фантастический обы­чай использования «одеяла целомудрия» — одеяла с дыркой по­середине, которое женатая пара, желающая в эту ночь заняться сексом, должна была взять у старейшины племени. Именно в этих индейских племенах большая разница в возрасте между детьми считается предметом гордости.

Большая часть нерешительности и озабоченности настроени­ем партнера, которая «встроена» в браки, где есть сильная меж­личностная связь, «кристаллизуется» в культурных формах, сни­мающих с сексуальных партнеров бремя размышления, подавля­ющего самоконтроля или ожидаемой «по календарю» активнос­ти. Все культуры островов Тихого океана, за исключением балий — ской, запрещают заниматься сексом во время беременности. Муж­чине не приходится думать о настроении своей жены. Секс по­просту запрещен, и за нарушение этого табу полагается суровое наказание. Когда мужчины в деревне ятмулов собираются отпра­виться на охоту за человеческими головами, накануне они все со­бираются спать в мужском доме, подальше от искушения. Мен­струирующие женщины в племени арапешей уходят жить в от­дельные хижины за пределами деревни, а если им необходимо куда-то пойти, они пользуются малоизвестными тропками. Сре­ди аристократов в разных культурах принято, что муж и жена име­ют отдельные спальни, чтобы достоинство благородной дамы было защищено от назойливых посягательств, которые не пристали ее положению. Наличие какой-либо другой активности, конкури­рующей с сексуальной, — такой, например, как беременность, грудное вскармливание, охота, рыболовство, война, молитва, ху­дожественное творчество, — результат которой не известен зара­нее, часто выражалось в виде периодов воздержания. Таким обра­зом, с человека снималось бремя выбора между сексуальной ак­тивностью и какими-то другими делами.

В культуре существуют достаточно эффективные способы регуляции активного сексуального поведения самцов путем со­циальных предписаний, изолирования этой активности, связы­вания ее с определенным временем и местом. Все эти запреты и ограничения снижают сексуальную активность мужчин. Но го­раздо труднее справиться с утратой спонтанности, когда сексу­альная активность реализуется, невзирая на наличие или отсут­ствие желания у человека в данный конкретный момент. Конеч­но, создаются позитивные модели. Мужчины в каждом обще­стве должны научиться модулировать свою потенцию, удлинять или укорачивать продолжительность или частоту совокуплений, для того чтобы приблизиться к тому идеалу поведения, который внушается и мужчинам, и женщинам с детства. От этого идеала, от этой модели зависит успешность сексуальных взаимодействий в данном обществе. Но если культура предписывает, что мужчи­на обязан заниматься любовью с определенной женщиной, в определенное время и в определенном месте, тогда может воз­никнуть сопротивление или бунт. Народный обычай брачной ночи, во время которой мужчина и женщина и становятся му­жем и женой в полном смысле слова, и сексуальная активность мужчины подвергается подробному разбору и, возможно, одоб­рению со стороны общественности, когда к сексуальным про­явлениям жениха предъявляются чрезмерные требования, — этот обычай сходит на нет. На самом деле именно от способности мужчины противостоять тем моделям сексуального поведения, которые чересчур ограничивают его спонтанность, зависит бла­гополучие отдельного человека и всей расы. Мужчина может вполне обоснованно утверждать, что от его способности понять, что культура, которая не защищает его сексуальность, в конце концов погибнет, потому что не будет детей, которые распрост­ранят эту культуру дальше. Он может потребовать, причем мак­симально энергично и с полной социальной ответственностью, чтобы общественные предписания, которые ограничивают и чрезмерно определяют его импульсивность, были изменены. Потребность легко и радостно выражать свою сексуальность слу­жит «точкой проверки» каждого человеческого общества. Воз­можно, именно поэтому мужчин зачастую и считают двигате­лем прогресса человеческой истории.

Самка человека, женщина, в отличие от самок остальных приматов, больше контролирует собственную сексуальность. Она научилась заменять простой импульс множеством других форм поведения. Самка примата — существо, зависящее от эс — трального цикла, в соответствии с которым возрастает и зату­хает ее готовность к совокуплению.

В некоторых случаях она может предлагать себя, как и моло­дые самцы, в обмен на пишу и защиту, но это максимум того, что можно сравнить с современной проституцией. Опытная жен­щина в течение длительного периода воспитания, научившаяся ценить разнообразные вознаграждения и бояться различных на­казаний, обнаруживает, что ее восприимчивость, которая, воз­можно, и несет на себе след периодического изменения фертиль — ности, может быть в значительной степени модулируемой. Для обеспечения готовности к совокуплению от женщины требует­ся значительно меньше, чем от мужчины. Ей достаточно всего лишь расслабиться, и она может научиться сочетать простую податливость с тысячью других причин: победой, овладением мужчиной и его удержанием подле себя, будь то любовник или муж, уравновешиванием сегодняшнего настроения с завтраш­ним, и встраиванием ее сексуальной восприимчивости в общий спектр взаимоотношений. Едва ли можно сомневаться в том, что мужчина, который обучился различным механическим спосо­бам стимулирования своей сексуальности для того, чтобы сово­купляться с женщиной, которую он в данный момент не желает, Совершает большее насилие над собственной природой по срав­нению с женщиной, которой нужно всего лишь принять того мужчину, к которому она может относиться по-всякому, но, воз­можно, не желать его активно в данный момент.

Институт брака во всех обществах — это модель, внутри кото­рой напряжение, нагрузка, наложенные цивилизацией как на женщин, так и на мужчин, должны быть преодолены. Это модель, внутри которой каждый мужчина для того, чтобы обрести разно­образные поощрения, должен освоить новые формы поведения, внутри которых сексуальная спонтанность все еще возможна. А женщины должны научиться дисциплинировать свою сексуаль­ную восприимчивость в связи с тысячью других соображений. В моногамных обществах одно из основных ограничений, нала­гаемых на мужчину, — это однообразие, ему приходится спать все­гда с одной и той же женщиной. Но в полигамных обществах муж­чина жалуется на то, что жены предъявляют к нему чрезмерные требования. В моногамных обществах женщина жалуется на то, что у мужчины слишком большие запросы, а в полигамном об­ществе можно обнаружить, как каждая из жен пытается заманить мужа именно в свою хижину. В быстро изменяющихся обществах красноречивые и ответственные люди, скорее всего, начнут пи­сать романы и развивать философские учения о том, как реализу­ется баланс между женской и мужской сексуальностью в данных условиях. При этом они вновь обнаружат, что цивилизация по­рождает стресс из-за сочетания постоянного доступа мужчины к своей партнерше (или партнершам), и женской способности кон­тролировать свою сексуальную восприимчивость.

В некоторых обществах в отдельные исторические периоды особо подчеркиваются ограничения, налагаемые на мужчин. В культуре, где личность столь подчинена культурным образ­цам, как на Бали, до такой степени, что даже зрители драмати­ческой постановки, наслаждающиеся ею, не испытывают эмо­ционального контакта ни друг с другом, ни с актерами, танцов­щикам, — проблема импотенции становится очень значимой.

На свадьбах часто разыгрывают шуточную пантомиму, в ко­торой крис склоняется книзу, даже перед легкой циновкой из сплетенных листьев. И мужчины беспокоятся, что связь меж­ду теми социальными предписаниями, в соответствии с кото­рыми они вступают в брак, с одной стороны, и неопределен­ными, ненадежными ритмами их собственных тел — с другой, окажется настолько слабой, что у них никогда не будет детей. Здесь, чтобы заставить мужчин вступать в брак, существуют до­статочно суровые санкции, и общество так или иначе наказы­вает тех, у кого нет детей. Потенция рассматривается на Бали как проблема ненадежности мужского ответа, в которой муж­чина всегда оказывается посрамленным угрожающей женской ненасытностью. Он может вначале отреагировать на ее красо­ту, но не сможет поддерживать добрые отношения, потому что слишком часто она оказывается не прекрасной сестрой, но се­строй безобразной, которые в драматических постановках изоб­ражаются, соответственно, как мать и теща.

Среди арапешей проблема состоит не в поддержании потен­ции, а в том, чтобы устоять против обольщения сильными и сек­суальными женщинами: «Она будет держать тебя за щеки, ты бу­дешь держать ее за груди, твоя кожа задрожит, вы переспите друге другом, она украдет часть жидкости твоего тела, а потом отдаст ее колдуну, и ты умрешь». За пределами безопасных границ дома и мест, где можно остановиться в пути, где проживают тетя, двою­родная сестра или нареченная брата, простирается мир чуждых, странных женщин, которые могут соблазнить мужчину и тем са­мым привести его к смерти. Ни один из арапешей не пришел на порог нашей полевой клиники, чтобы попросить лекарство для восстановления потенции; арапеши приходили для того, чтобы получить снадобья, которые бы исцелили их от того вреда и зла, которые колдовство, последовавшее за обольщением, сотворило с ними. Но относительное наличие потенции вовсе не обязатель­но удовлетворяет всех женщин-арапешей, потому что та случай­ная незнакомка из арапешей, которая, невзирая на культурные устои, очень активно проявляет свою сексуальность, с очень вы­сокой вероятностью впишется в модель подозрительной женщи­ны, которая стремится соблазнить мужчину, чтобы его убить.

У манус, пойманных в ловушку тем, что совокупление у них обо­значается как форма экскреции (или «выведения наружу», как док­тор Кинси предпочитает ее называть), не получают удовольствия от сексуальных отношений в браке, ни мужчины, ни женщины. В идеальном доме, с точки зрения и мужа, и жены, двое детей — один ребенок, который спит рядом с мужем с одной стороны очага, и другой ребенок, который спит радом с женой по другую сторону очага. Когда мужчины и женщины состарились вместе и дети их наполовину выросли, они могут расслабиться и разговаривать, и даже есть совместно, освобожденные от гнусного бремени взаимо­отношений, которые обозначаются в терминах омерзения и стыда для обоих. Уровень рождаемости у манус крайне низок. Проблемы с потенцией у них тоже не фиксируются. Не существует открытых намеков, что от мужчин ждут чего-то особенного, а неприязнен­ное отношение жен к сексу, возможно, действует как достаточный стимул для того, чтобы преодолеть бремя стыда, так же, как и про­ститутка из пленных, которая обслуживает группу мужчин, явля­ется их символом приемлемого сексуального приключения.

Среди всех народов, которые я изучала, самоанцы обладают наиболее радостным и легким отношением к сексу, подчерки­вая в первую очередь и в основном особое межличностное изме­рение полового акта. Отличный любовник-мужчина определя­ется прежде всего как тот, кто может доставить удовлетворение женщине и сам при этом получает удовлетворение. Гордость муж­чины может быть крайне уязвлена, если девушка в ту же ночь принимает второго любовника. Первый любовник при этом не определяет свое положение в терминах потенции, а наоборот, в терминах личной неуклюжести. С характерной самоанской склонностью к медлительности занятия любовью рассматрива­ются как нечто, к чему необходимо подходить постепенно, под­готавливая тело девушки, чтобы она могла насладиться любов­ником, и внимание самого любовника сдвигается с тревожного инспектирования своей собственной адекватности на его взаи­моотношения с девушкой. Сексуальный неудачник на Самоа — это моетотоло, «крадущийся в ночи», мужчина, использующий ожидание женщиной своего истинного любовника и проскаль­зывающий под покровом темноты с тем, чтобы воспользоваться ее готоностью. Но подобная легкость в сексуальных взаимоот­ношениях на Самоа обеспечивается всей системой воспитания детей, которую я описала ранее, за счет расширения круга лич­ных взаимоотношений, в рамках которых воспитывается ребе­нок до тех пор, пока детские эмоции не растворятся вместо того, чтобы быть сломленными и разрушенными, как на Бали. Со­стязательность и соперничество приглушаются и контролиру­ются. Ни на юношей, ни на девушек не накладываются требова­ния индивидуального успеха, любовь между мужчиной и жен­щиной — это легкий и приятный танец, в котором человек мо­жет быть либо очень изящным, либо, увы, неуклюжим и, таким образом, оставаться без партнера. В более позднем возрасте лю­бовь — это хорошая пища, которую часто едят вместе, с шутка­ми и в хорошем настроении. Это все не усложняется ни стыдом, ни стремлением, ни какой-то способностью глубоко заботиться и вникать в чужую душу. На Бали все время звучит музыка, в каж­дом селении время людей занимают ритуалы и подношения, скульптор работает над незаконченным рельефом в храме, баш­ни для кремации, которые строятся в течение недель, поднима­ются в своем кратковременном великолепии над пальмами. На Самоа танцы, которые никогда не утомляют людей, просты и зависят, скорее, от изящества, нежели от сюжета, от блеска че­ловеческой кожи, нежели от костюма. В самоанской культуре каждый ребенок учится просить простых вещей, и каждый ребе ­нок обладает знанием полностью удовлетворять свои желания.

Я назвала эту главу «Мужская сила или женская восприим­чивость», чтобы подчеркнуть различие проблем, с которыми встречаются мужчины и женщины в человеческой культуре. Со­временный мужчина всегда сталкивается с риском, что цивили­зация может диктовать ему условия и тем самым ограничивать его спонтанность. Способность женщины к восприимчивости, как правило, усиливается в цивилизации за счет ее способнос­тей планирования, за счет ее желания завести дом, семью, де­тей, иметь еду, компанию или продолжение любых отношений, которые неявным образом привязаны к проявлению ее собствен­ного плотского желания. Отсутствие женской пламенной чув­ственности может иногда оказаться ключевым в тех случаях, ког­да привычные условия жизни временно разрушаются, и не су­ществует подлинной брачности, а только временная связь меж­ду «самками и самцами», как, например, в оккупированном го­роде во время войны и во внебрачных интрижках, которые стро­ятся на страсти. В подобных условиях пламя женской страсти считается важным именно потому, что сексуальное функциони­рование мужчины не усложнено ни одним из тысяч маленьких соображений, которые вмешиваются в человеческую жизнь. Солдат, который сталкивается с холодной женщиной, уйдет к другой, которая менее холодна, если она доступна. Страстный любовник отвернется от хладной любовницы, но мужчина, как перспективный или уже настоящий муж, а именно к этим кате­гориям относится большинство мужчин, большую часть време­ни, просто по самой природе человеческой цивилизации, всегда имеет другие соображения. Он ищет себе не самку, идеально со­ответствующую желанию, которое свойственно другим млеко­питающим, не такую партнершу, которую представляет собой обезьяна в эструсе перед самцом, но он ищет жену, чья воспри­имчивость будет некоторым образом соответствовать его пери­одической потенции, потенции, которая может быть увеличена или уменьшена не относящимися к делу соображениями стыда, надежды, гордости, успеха, накопления, престижа, власти, того, занимает ли он свое место в мужском доме, во время охоты на дикого вепря или на встрече совета директоров.

Существует множество примитивных обществ, в которых жен­ская восприимчивость — это все, что требуется или ожидается от женщины. Маленькие девочки учатся у матерей и по тому, как отцы гладят их по головке или обнимают их без всякого беспо­койства, тесно прижимая к себе, что женщины должны быть вос­приимчивыми, а не активно сексуальными, они не должны ут­верждать свою сексуальность. То, что целые общества могут иг­норировать способность к оргазму как аспект женской сексуаль­ности, необходимо связывать с гораздо более слабой биологичес­кой основой для подобного оргазма. Действительно, в рамках че­ловеческого общества возможно построение жизнеспособной культурной системы, чрезвычайно отстраненной от любой био­логической основы. Большая часть нашего выученного поведе­ния, такого, например, как ходьба, развивается только после того, как рефлекторное поведение, являющееся его структурным про­тотипом, исчезает4. И Гезелл, который верит в практически неиз­бежные последствия человеческой зрелости, верил в историю ре­бенка Маугли, который бегал с волками на четвереньках^. Все наше пищевое поведение настолько отсоединено от мудрости тела, что любая искусственная модель питания, в которой адекватное снаб­жение тела питанием может зависеть от одного или двух конкрет­ных блюд, которые содержат лишь одно питательное вещество, нуждается в поддержке со стороны социального научения. Глубо­ко укореняются представления о том, что определенные блюда готовятся определенным образом, и их можно есть только в опре­деленное время дня. Из опыта мы знаем, что дети, сталкиваясь с разнообразием блюд, все из которых имеют достаточную пище­вую ценность, будут выбирать для себя хорошо сбалансирован­ную, но индивидуальную диету, компенсируя в этот день тот пе­рекос, который был накануне, перекос, хорошо известный спе­циалисту по питанию, который проанализировал эту пищу6. Мы знаем, что крысы, которых кормили искусственным питанием, витаминами, минералами в чистых стеклянных трубках, могут сделать лучший выбор, чем тот биохимик, который планирует для них диету7. Но мы знаем также, что крысы, которых не кормят и не поят, сохранят достаточно сообразительности, чтобы пойти к воде, а не к еде, если они не могут их видеть и чуять, но если поме­стить воду или еду рядом*, крыса выберет любимую еду, от кото­рой ей еще больше захочется пить, и она, соответственно, почув­ствует дискомфорт, но не пойдет в таком случае к более нейтраль­ной и необходимой для организма воде.

Мы можем предположить, исходя из некоторых данных, что у людей есть способность выбирать между различными видами пищи, которые содержат основные питательные вещества таким образом, чтобы создавать биологически полезный тип питания, но эта способность не будет проявляться нигде, кроме как в спе­циальных условиях, которые никогда не существовали до нынеш­него столетия, когда стали возможны анализ пищевой ценности и выделение отдельных питательных элементов. В это же время дети учатся есть пищу, ставшую привычной после длительного процесса бессознательных проб и ошибок. Ребенок учится есть эту пищу и не есть другую, основываясь не только на какой-то скрытой биохимической чувствительности к отдельным витами­нам, хотя эта скрытая чувствительность может быть биологичес­кой основой дня ключевых открытий, но, основываясь на роди­тельском поведении, на изъявлении родителями наслаждения или отвращения, на награде или наказании с их стороны, на целой батарее санкций и условий обучения, ребенок, наконец, усваива­ет: это еда для меня, может быть, это и является для кого-то едой, но не для меня, еще он усваивает: это — еда для животных, но не для людей, это не съедобно. Качество зубов, форма тазовых кос­тей, сопротивляемость определенным заболеваниям или способ­ность залечивать раны у целых народов может зависеть от той тщательности, с которой их представители развивают эти навыки как культурно передаваемые, а не генетически предопределенные.

Таким образом, учитывая все, что мы знаем о человеческих культурах, вполне вероятно, что обучение, играющее решающую роль для полового воспроизводства, заменило у человека изна­чальные биологически заданные модели поведения. Человечес­кая самка проявляет способность к сексуальной стимуляции, и можно утверждать, что меньшая частота мастурбации среди дево­чек, характерная для нашего общества и для всех обществ в Юж­ных морях, которые я изучала, — это вопрос всего лишь анатоми­ческих особенностей. Гениталии девочки в меньшей степени вы­ставлены наружу, поэтому их реже касается мать и сам ребенок. Если мастурбация социально не признается, ей не учат ни роди­тели, ни старшие дети, девочка может этому так и не научиться. Но оставим эту часть обсуждения. Заметим только, что не суще­ствует данных, которые связывают способность к зачатию с жен­ским оргазмом таким же образом, как способность оплодотворить связана с эякуляцией у мужчины. Сильная, стойкая эрекция, на­сколько бы она ни была разотождествлена с желанием и искусст­венно стимулирована, все-таки является необходимой составля­ющей оплодотворения. Если бы в обществе были созданы такие способы воспитания детей, которые бы полностью подавили спо­собность к эрекции и эякуляции у мальчиков, такое общество вскоре вымерло бы. Не существует объяснений, что женский оргазм настолько же важен для зачатия, по крайней мере у боль­шинства женщин. Поэтому у нас достаточно оснований предпо­лагать, что способность к оргазму у женщины — это, скорее, по­тенциальное состояние, которое может развиться в данной куль­туре или в данной жизненной истории человека, нежели некая врожденная часть полной человеческой самореализации женщи­ны. Готовность женского организма к оплодотворению в качестве условия, необходимого для зачатия, настолько же несомненна, как и необходимость в мужской эякуляции. Мужскую способность вводить половой орган во влагалище гораздо лучше сравнить с адекватностью женского организма для зачатия, вынашивания и рождения ребенка, нежели со способностью женщины к оргазму

Было проведено несколько интересных экспериментов на крысах, в которых исследователь, принимая единичную копу­ляцию за единицу анализа для сравнения поведения самок и самцов, обнаружил, что способность к копуляции и способ­ность к научению позитивно связаны для самцов крыс, и ни­каким образом не связаны для самок крыс9. Некоторые из ин­терпретаций подчеркивают, что для самца участие в акте копу­ляции гораздо более сложно и утомительно, нежели для самки. Однако когда эксперименты были продолжены, и способность самки к научению сравнивалась не с ее способностью к копу­ляции, но с ее материнскими проявлениями, была обнаружена такая же степень связи, как между успешностью копуляции и научением у самцов. Биологический вклад самки состоит в ее материнстве, а не только в акте совокупления, при котором крысе достаточно просю оставаться в неподвижности.

Но все же мы сталкиваемся с противоречивыми данными. Существуют общества, в которых женщины активно сексуаль­ны, они осознают свою потребность в оргазмах и стремятся к ним с таким же рвением, как и мужчины, и в этих же обществах женщины, не активные в сексе, наказываются. Мундугуморы — это наиболее знакомое мне общество, где ожидается, что жен­щина будет получать такое же удовлетворение от секса, как и мужчина. Тот факт, что некоторые женщины все же не достига­ют его, можно объяснить низким тонусом или неблагоприятны­ми условиями научения и так далее. Но тогда нам приходится разбираться с такими сообществами, как арапеши, где несмотря на то, что большинство женщин утверждают, что у них никогда не было оргазма, и само это явление не имеет общепризнанного названия, не распознается, некоторые женщины испытывают очень сильное сексуальное желание, которое может быть удов­летворено только посредством оргазма. Если отрицается, что у Женщины вообще может быть оргазм, что происходит с этими конкретными женщинами? Не являются ли они, как могут пред­положить некоторые теории, более маскулинными, т. е. не от­мечается ли у них другой гормональный статус? Конечно, если сравнить их с многими другими женщинами одного и того же общества, женщины повышенно сексуальные временами боль­ше будут казаться похожими на маскулинный тип. Интересно, не усвоили ли они случайно в детстве на опыте, что оргазм — это потенциальная способность любого человеческого тела, и не развилось ли у них потом специфическое пристрастие, ведь пред­ставители обоих полов могут иметь аппетит к особой пище, хотя подобное пищевое поведение может и не иметь первично био­логического значения? И это возможно. Исследователи, описы­вающие это, отсылают нас к пуританским высказываниям о раз­личиях между хорошими женщинами, которые «не пробужде­ны», и плохими женщинами, которые «пробуждены». Но теоре­тик, утверждающий, что оргазм — это врожденная реакция жен­щин, может с легкостью описать «непробужденных» женщин как некое искажение, которое породила пуританская цивилизация.

Согласно альтернативной теории способность к усвоению полного, тотального оргазмического отклика в различной сте­пени присутствует у всех женщин, и различия могут быть очень небольшими, они зависят от таких деталей, как относительная чувствительность разнообразных эрогенных зон. Возможно, что гораздо более диффузное распределение женской сексуальной восприимчивости, когда более чувствительной становится то одна часть тела, то другая — соски, губы и так далее, может по­родить эффект «спускового крючка». Общества, подобные са­моанскому, где приветствуется разнообразие сексуальной пре­людии, сконцентрированной не только на эрогенных зонах, бу­дут включать в репертуар мужского поведения такие действия, которые смогут пробудить практически всех женщин, насколь­ко бы разными они ни были. Но в тех культурах, в которых мно­гие формы прелюдии запрещены или отметаются за счет соци­альных условностей, — которые, например, настаивают на том, что оба партнера должны быть одетыми, или что свет должен быть потушен, или все телесные запахи должны быть закаму­флированы дезодорантами или благовониями, — этот потенци­ал, который все женщины способны развить в достаточно бла­гоприятных условиях, может быть проигнорирован для значи­тельной их части или для подавляющего большинства. Важно понять, что подобный нереализованный потенциал не всегда переживается как фрустрация, досада, недостаток чего-либо.

Полезно было бы рассмотреть некоторые другие возможно­сти и вариации женского репродуктивного цикла, которые мо­гут быть проигнорированы или развиты посредством культур­ных предписаний. Утренняя тошнота во время беременности может быть полностью игнорируема или она может ожидаться у каждой женщины, так что женщина, которую не тошнит, — это большое исключение, или утренняя тошнота может быть при­вязана только к самой первой беременности. В тех обществах, в которых утренняя тошнота и отрицается или привязывается толь­ко к первой беременности, все же некоторых женщин тошнит очень сильно. Тошнота может быть признаком отвержения не­давно зачатого ребенка, но в обществе, подобном нашему, где все социальные ожидания привязаны к утренней тошноте, и под­ружу женщины тут же начинают расписывать ей, как ужасно она будет себя чувствовать, любое предположение, что тошнота указывает на бессознательное отвержение будущего ребенка, просто запрещается для осознания. Тошнота и задержка менст­руации могут, наоборот, быть для какой-то женщины проявле­нием отчаянной надежды на то, что она беременна. При этом тошнота воспринимается всего лишь как социально признан­ный стимул и становится психосоматической, она вызвана очень интенсивными мыслями об этом. В обществах, которые не при­знают утреннюю тошноту за нормальное ощущение для бере­менных, или в тех обществах, где ожидается, что тошнить будет только тех, кто забеременел впервые, тошнота может быть вы­ражением отвержения, но она может быть менее «психологичес­ким» расстройством, которое находится в рамках нормального, но все-таки статистически необычно и проявляется вопреки культурным ожиданиям. (Очень редко встречающиеся «прили­вы» у мужчин в качестве проявления климакса тоже могут яв­ляться истероидно-женской идентификацией, но могут основы­ваться на какой-то редкой особенности обмена веществ в орга­низме.) Таким образом, об утренней тошноте мы можем сказать, что там, где она культурно установлена как подходящее ощуще­ние для любого периода беременности или связана с порядком беременностей, например, характерна только для первой бере­менности, большинство женщин будут испытывать по утрам тошноту. Там, где нет социальных ожиданий, что беременность сопровождается тошнотой, только немногих женщин реально будет тошнить. Конвульсивная рвота — это способность любого человеческого организма, ее можно игнорировать, отрицать и запрещать в значительной степени.

Все те же самые наблюдения можно сделать по поводу дис — менореи (менструальных болей). Самоанцы признают умерен­ную боль как нормальное сопровождение менструации, и дос­таточно большое количество девушек упоминают о том, что ис­пытывают подобную боль10. Арапеши говорят, что у них нет ни­каких менструальных болей, возможно, потому, что крайний дискомфорт от сидения на тонком слое коры на влажной хо­лодной земле в протекающем шалаше из листьев на склоне горы, натирая собственное тело жгучими листьями крапивы, забивает любое ощущение боли.

Подробное изучение менструальных болей в Америке оказа­лось неспособно раскрыть какие-то факторы, общие для женщин, которые жалуются на боль, помимо общения в детстве с женщи­ной, которая тоже жаловалась на менструальные боли. Хотя воз­можность некоторых изменений в организме не была устранена, есть причины, что мы имеем дело с феноменом внимания, веро­ятно, сравнимом с явлением каузалгии, когда женщина страдает от того, что она осознает сокращения матки, которые не вызыва­ют никакой боли у других11. Культурные ожидания могут быть важ­ным фактором для пробуждения подобного осознавания, так же, как практики, подобные йоге, могут приучить людей сознательно переживать те телесные процессы, которые в норме находятся ниже уровня сознательного восприятия.

Есть еще одна гипотеза, связанная с этим, которую можно привести, чтобы объяснить, на основании чего в некоторых обществах у женщины развивается ищущее, очень сексуаль­ное поведение и стремление к оргазму, а в других сообществах мы видим женщину, чьи сексуальные реакции менее оргаз — мичны и более диффузны. Вполне возможно, что может быть некое врожденное различие, связанное с типом телосложения, различие, которое может иметь какие-то анатомические со­ответствия, например клитор большей величины, больше вы­дающийся наружу, или клитор, расположенный ближе ко вхо­ду во влагалище, соски, более способные к эрекции, и так да­лее, или различие, которое может быть более тонким и зави­сеть от тонуса, темпа и временных характеристик функцио­нирования нервной системы в целом. Здесь, как и в других случаях, культура может черпать основу поведения из одного типа и навязывать их другому, в результате чего мы имеем ка­кие-то несоответствия выученного поведения и врожденно­го. В частности, балийская процедура кормления малыша, когда ребенок сидит высоко на бедре матери и нагибается, когда хочет поесть из высоко расположенной маленькой ма­теринской груди, подходит для доминирующего на Бали типа телосложения, но подобный способ неловок и труден для жен­щины, у которой более отвислые груди. В других племенах, где груди у женщин вытягиваются, отвисают до такой степе­ни, что некоторые могут закидывать их через плечо, типично балийская женщина, у которой маленькие крепкие груди, бу­дет, скорее всего, испытывать еще большие неудобства. В ма­леньких сообществах, где практикуются близкородственные браки, соотношение различных типов телосложения в попу­ляции может сильно меняться, и таким образом, физическая конституция может постоянно влиять на культурное научение. В больших гетерогенных популяциях, подобных нашей, такая избирательность едва ли возможна, что приводит к радикаль­ным формам научения и даже изменениям формы тела, в част­ности, это проявляется в теперешнем запросе на пластичес­кую хирургию на женской груди и дисциплине питания, ко­торой женщины подчиняются, чтобы приблизиться к совре­менному американскому идеалу стройности. Если бы реаль­ные конституциональные различия в способности к оргазму были обнаружены в связи с ростом и полнотой, это могло бы обеспечить нас каким-то ключом к тому, почему в некоторых культурах реакция женщин вполне диффузна, но при этом они счастливы, других же делает счастливыми лишь выполнение их конкретных требований в сексуальной сфере, а те, кто от­клоняются от принятых форм поведения, в большей или мень­шей степени несчастны, и медленно дрейфуют вслед за теми, кому удается общепринятый вариант.

Материал сравнительного исследования культур не дает нам оснований предполагать, что оргазм является интегральной врожденной частью сексуального поведения женщин, в отли­чие от мужчин, и в значительной степени предполагает, что большая часть копулятивного поведения женщин — это выу­ченное поведение. Теории, считающие естественным поведе­нием для женщин наличие либо отсутствие оргазма и игнори­руют важность научения, не только не соответствуют критери­ям научности, но служат продвижению такого общественного отношения, которое совершает насилие над природой женской сексуальности и налагает вовсе не нужное бремя на взаимоот­ношения между полами.

Комментировать