Главная > Мужики и бабы в русской культуре > БЕРЕМЕННОСТЬ

БЕРЕМЕННОСТЬ

Весь период (девять месяцев, или сорок недель) вынашивания женщиной ребенка. Наступление Б. определя­ли преимущественно по прекращению месячных и соответ­ственно вычисляли время родов: «Замечают последнее ме­сячное очищение и того дня считают вперед год без трех месяцев и 10 ден».

Для традиционной культуры характерно двойственное от­ношение к Б. и к самой беременной. С мужской точки зре­ния беременная женщина представляла определенную опас­ность для окружающих из-за наличия у нее двух душ. Ведь «двоедушие» считалось качеством демонических персона­жей. О Б. как особом состоянии «двоедушия» свидетельст­вуют обозначения беременной: «сама-друга», «ходить вмес — тях», «вкуче», «двойчатеть», о «двух душах». В Сибири бе­ременные женщины клялись-божились двумя душами: «Не сгублю же я свою душу, ить я об двух душах». Более того, личность самой беременной как бы растворялась, ее тело становилось вместилищем будущего человека, желаниями которого в народе объяснялись прихоти и причуды бере­менной. Особое отношение к прихотям беременной моти­вировано в значительной части нормативных предписаний «точкой зрения» ребенка в утробе, например: «с брюшка захотела» (повсеместно), «на молодое захотелось», «на моло­дое перебирает» (Смоленская губ.). Показательны объясне­ния, известные у кубанских казаков: «Желание беременной удовлетворяется потому, что оно, по мнению окружающих, идет не от беременной женщины, а от самого ребенка, и не удовлетворить его считается величайшим грехом». Во Влади­мирской губ.: «У беременной свои причуды, ей отказывать нельзя, это душа младенца просит».

О пассивной роли будущей матери косвенно свидетель­ствуют загадки о беременной. В них женщина «загадывает — ся» через неодушевленный объект, в то время как ребенок в утробе обозначается одушевленной метафорой: «Хлеб на углу избы лежит, а в хлебе крыса сидит». В тех же случаях, когда ребенок описывается как неодушевленный объект, образ беременной почти полностью исчезает, а ее живот выполняет лишь функцию преграды: «За стеной, стеной стоит каравашек костяной» (беременная).

56 БЕРЕМЕННОСТЬ

Так как роды в традиционной культуре изображались как смерть роженицы, то и Б. воспринималась как постепенное умирание будущей матери, что нашло свое выражение в многочисленных запретах и предписаниях для беремен­ной, свидетельствующих о резком сужении ее жизненного пространства, о ее социальной изоляции. Выделялись пище­вые запреты: запрещалось есть мед, чтобы ребенок не был золотушным, нельзя есть рыбу, иначе ребенок долго не за­говорит или даже умрет в младенчестве, заячье мясо — будет выкидыш, кутью — ребенок не вырастает, хлеб, из­грызенный мышами, — ребенок будет слепым. Вместе с тем существовала и предпочтительная пища для беременной — та, что считалась полезной для младенца. Если есть овсяную муку, свежую капусту, бруснику, клюкву, то ребенок родит­ся с хорошей кожей и румяный, а от укропа у новорожден­ного будут красивые глаза.

Весьма строги обрядовые запреты: «Беременной… нельзя ходить ни к кому крестить ребенка, а то свой ребенок после рождения начнет чахнуть»; «Если будет восприемницей, плод или крещеный младенец умрет»; «Нельзя смотреть на покойников, брать труп в руки, а то и у матери, и у ребенка образуется цинга»; «Чтобы у ребенка не было нарывов на теле… не разрешалось [беременным] навещать роженицу»; «Нельзя быть свахой», а то ребенок умрет в утробе.

Чрезвычайно широко распространены были поведенче­ские запреты: «Она [беременная] не должна плювать, как увидит что гадкое, а то ребенок будет душноротый, не долж­на пинать собачку, а то у ребенка [будет] „собачья ста­рость"; [не должна] пинать свинью, а то… будет „щетинка маять"; перешагивать веревку, а то при родах пуповина обо­вьется кругом шеи ребенка и не даст ему ходу»; «Бере­менная не должна путаться, иначе ребенок будет пуглив»; «Запрещается браниться, чтоб дитя не было злым»; «Нельзя смотреть на все, что некрасиво, — ребенок будет некра­сив»; «Чтобы дети не были рябыми… свекровь заставляет сноху чаще мести пол. Не дозволяется много спать во время беременности для того, чтобы будущие дети не были лени­выми»; «Нельзя, стоя в хате, лить через порог воду или помои — ребенок будет блевать» и т. д.

Наконец, временные запреты регламентировали поведе­ние беременной в праздничные дни: «Беременная… не долж­на шить по праздникам, [ребенок] будет слепым»; «Нельзя шить по воскресеньям — зашьет глаза младенца или рот»; «В воскресенье и в праздничные дни как сама беременная, так и все ее родственники, живущие с нею в одном доме, ни под каким видом не должны шить, рубить и пр., потому что через это у ребенка может быть поврежден какой-либо член на теле или же от этого дитя родится слепым или немым, потому-де, что мать или родственники его зашили ему рот или глаза»; «В праздник [беременная] не должна чесать голову, ребенок будет вшивым».

В традиционном сознании состояние Б. характеризуется тем, что социальные связи будущей матери затушевываются, а на передний план выступает ее близость к миру природы. Например, повсеместно бытовали представления о способ­ности беременной насылать мышей: «За отказ исполнить ее просьбу, мыши попортят одежду»; «Если беременная попро­сит чего-либо съестного, вещь или денег и получает отказ, то в непродолжительном времени мыши изгрызут одежду отказавшего». Весьма показательны зафиксированные у рус­ского населения Западной Сибири представления о сущест­вовании особых связей между всеми беременными соседних деревень, что указывало на следы некоего корпоративного объединения будущих матерей ближайших селений: «Когда какая-нибудь женщина мается родами и у ней „шибко" болит спина (родит парня), то, по мнению сургутян, и все другие беременные парнями женщины тоже чувствуют в это время боли в спине; а если женщина мается девкой, у всех беременных болит живот. <…> Потому если у какой — либо беременной, еще задолго до родов заболит живот или спина, то бабки говорят, что „это к роженице", то есть в это время кто-нибудь мучается родами».

О регламентируемой изоляции беременной свидетельст­вуют и запреты, ограничивающие ее контакты с дорогой или ее атрибутами: «[Беременной] нельзя переступать через дышло, оглобли или через вожжи»; «Если беременная перейдет кому-либо дорогу, то на того непременно нападут чирьи»; «Не должно переходить дорогу похоронной про­цессии, иначе „кровь запечется"»; «Не должна наступать на оглоблю, дугу, хомут, кнутовище… полозья»; «Нельзя садиться на телегу, ступать вслед коня».

Состояние неподвижности, статичности указывает на одно из важнейших свойств беременной — тяжесть, при­чем не только как физическую характеристику (например, тяжесть как ведущий номинативный признак при обозначе­нии беременной: «тяжелая», «грузная» — повсеместно, «не — лезная» — в Смоленской губ.). Это свойство обнаруживает хтоническую (т. е. связанную с подземным миром) природу будущей матери. О тяжести как признаке нечеловеческо­го мира свидетельствуют широко распространенные пред­ставления об «отягощенности» животных, имеющих хтони­ческую природу (например, мышей): «Если мышь попала в воз… — будет тяжелым. Мышь сообщает возу необыкно­венную тяжесть». Аналогично этому суждение о домовом: «Когда привозят [домового] при новоселье в телеге, лошади выбиваются из сил, им больно тяжело домовой». Тяжесть в силу своей хтонической природы «заразительна», что на­ходит свое отражение в способности беременной передавать ее всем объектам, через которые она перешагнет: «Если она переступит через седло или хомут, станет очень тяжело лошади»; «Переступит оглобли и сани — лошади тяжело везти будут» (Заонежье).

Особо выделяется середина беременности — «живая по­ловина», совпадающая с первым движением плода. Верили, что в этот момент в утробного ребенка вселяется душа. В Ярославской губ. по времени и месту работы (нахожде­ния) матери судили о будущей «специальности» ребенка: «Если в первый раз почувствует шевеление в утробе во время кормления скотины… будет ему удача в скотоводстве; если в то время, когда стоит на реке, то ребенок будет хорошим рыболовом; если на базаре — торговцем».

Со второй половины Б. ужесточались многие запреты: не разрешались супружеские отношения, замешивание хлеба, поднятие тяжестей и т. д. Близость беременной к границе между жизнью и смертью делало ее чрезвычайно уязвимой для порчи. Основными оберегами для нее служили мужские вещи — гасник (тесемка) от мужниных штанов, опояски. Помимо этого беременная надевала мужнины штаны. Кроме того, чтобы младенца в утробе не подменила нечистая сила, беременная должна была спать таким образом, чтобы нога мужа накрывала ее живот. Применялись также универсаль­ные предметы-обереги и обереги-действия: в дверях загова­ривали и ставили икону, на порог клали головешку, закры­вали на ночь печную трубу, читали молитву на ночь, спать беременная ложилась вдоль женской лавки или по направ­лению матицы (Прикамье).

Литература:

1. Баранов Д. А. «Незнакомые» дети (к характеристике образа новорожденного в русской традиционной культуре) // Этнографи­ческое обозрение. 1998. № 5; 2. Аемич В. Ф. Педиатрия у русского народа. СПб., 1892; 3. Добровольская В, Е. Институт повивальных бабок и родильно-крестильная обрядность (по материалам экспеди­ций 1994—1997 гг. в Судогодский район Владимирской области // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры. М., 2001; 4. Покровский Е. А. Физическое воспитание детей у разных наро­дов преимущественно России. Материалы для медико-антропологи — ческого исследования. М., 1884; 5. Попов Г. Русская народно-быто — вая медицина. По материалам этнографического бюро кн. В. Н. Те — нишева. СПб., 1903; 6. Архив РЭМ, ф. 7, on. 1.

Д. Баранов

Комментировать