Главная > Флиртаника > Флиртаника 9

Флиртаника 9

— Я же ее мужа не на дуэль вызываю, — повторил Глеб. — И не Задков же он. Наверняка нормальный человек. Поговорим, и все.

— Повторяю для особо непонятливых, — хмыкнул Колька. — Нормальный человек с тобой разговаривать не станет. Глаза у тебя сейчас невменяемые, поверь на слово. Так что не спорь, Глебыч. Пошарь в своем Интернете или где там еще, узнай, где у этого Северского офис, и пойдем.

— Пап, я ушла. — Надя заглянула на кухню. — Мама приедет завтра, она мне на мобильный позвонила.

— Завтра, значит, не получится пойти, — сказал Глеб, когда Надя исчезла за дверью. — Ты же Галинку поедешь встречать.

— Зачем ее встречать? — пожал плечами Колька. — Она и без меня справится. Она вообще прекрасно без меня со всем справляется, — помолчав, добавил он.

Глеб расслышал горечь в его голосе. Но тут же о ней забыл.

Двор, в котором находился офис Игоря Северского, был усыпан кленовыми листьями — красными, желтыми, бурыми. Очень много было зеленых, они опали просто от тяжести: мороз ударил слишком быстро, и листья заледенели прямо на ветках, не успев отзеленеть.

Стоя под кленом неподалеку от входа в офис, Глеб вспомнил, как Ирина сказала ему в первый вечер, когда они шли по бульвару и листья льдисто шелестели у них под ногами:

— Говорят, это плохая примета — к войне, вообще к вражде какой-нибудь. Когда листья замерзают и зелеными падают.

В плохие и хорошие приметы Глеб не верил. Ему вообще были безразличны мелкие приметы внешней жизни, которыми люди почему-то пытались объяснить другую, от них не зависящую жизнь. И сейчас он вспомнил эти слова не потому, что опасался войны и вражды, а просто потому, что вспомнил Ирину, глядя на стеклянные кленовые листья.

— Сейчас выйдет, — сообщил Колька.

Он выяснил это с помощью незамысловатого шпионского приема: подошел под единственное светящееся окно офиса, подпрыгнул и успел разглядеть, что в кабинете надевает плащ мужчина начальнического вида.

— Коль, — почти жалобно попросил Глеб, — отойди ты все-таки в сторонку, а? Что ж ты, совсем уж за человека меня не считаешь? Дай хоть парой слов с ним переброситься.

Он вдруг почувствовал себя таким же никчемным мальчишкой, каким был пятнадцать лет назад, когда собирался драться с Задковым. Хотя драться с Ирининым мужем Глеб, конечно, не собирался.

— Отойду, отойду, — успокоил Колька. — Это ты меня, я смотрю, за недоумка какого-то считаешь. Хоть парой слов бросайся, хоть тройкой.

Северский вышел на улицу через минуту после того, как Колька скрылся в глубине двора, за стоящим на детской площадке бревенчатым теремком. Мелькнула в освещенном дверном проеме плечистая фигура охранника, потом дверь за Северским закрылась и над ней загорелся красный огонек сигнализации.

Глеб знал, что Иринин муж обязательно подойдет к тому клену, под которым он ожидал его: Северский припарковал под деревом машину. Это было утром, Глеб тогда специально караулил здесь же, во дворе, чтобы убедиться, что тот приехал на работу.

Только теперь, глядя, как он идет к машине, Глеб понял всю глупость и нелепость ситуации. Как смешон, как неказист этот ссутулившийся тип, словно шпана наблюдающий из-за дерева за высоким, уверенным в себе мужчиной, который выходит из своего офиса и идет к своей машине! И этот нелепый тип — он сам…

Вдохнув побольше воздуха, словно собираясь нырять, Глеб шагнул из-за дерева и остановился прямо перед Северским.

— В чем дело? — спросил тот.

В его голосе не прозвучало ни страха, ни опасения, ни хотя бы удивления. Он сразу понял, что появившийся неизвестно откуда человек появился здесь ради него, и всего лишь интересовался, что этому человеку от него нужно.

— Здравствуйте, — сказал Глеб. — Игорь Владимирович, вы можете уделить мне пять минут?

— Зачем?

И снова — ни тени удивления, обычный вопрос, направленный только на получение исчерпывающей информации. Если минуту назад Глеб понял, что сам себя загнал в нелепую ситуацию, то после этого простого вопроса ему стала ясна уже не нелепость ее даже, а полный, глубочайший идиотизм. Но отступать было некуда.

— Чтобы поговорить о вашей жене. Ирине.

— Вы знакомы с моей женой? — усмехнулся Северский. — Я думал, что знаю всех ее знакомых. Видимо, я ошибался.

Наконец в его голосе прозвучало что-то похожее на чувство. Вернее, не на чувство, а на то, что обозначается холодным словом «эмоция».

— Вы не ошибались. Я не был с ней знаком в то время, когда… Когда она еще была вашей женой, — выпалил Глеб.

— Значит, так. — Теперь из голоса Северского исчезло даже то, что можно было бы условно назвать эмоцией. — Я не разговариваю с людьми, которые вмешиваются в чужие дела. А тем более если они имеют наглость вмешиваться в мои дела.

Возразить на это было нечего. Иринин муж был прав настолько, насколько прав любой нормальный человек, который видит перед собой человека ненормального. Глеб понимал, что выглядит сейчас в глазах Северского именно ненормальным. Если бы месяц назад кто-нибудь сказал ему, что он будет вести себя так, как ведет сейчас, он и сам заподозрил бы такого человека в душевном нездоровье.

— Игорь Владимирович, я не собираюсь вмешиваться в ваши дела, — сознавая глупость каждого своего слова, торопливо проговорил Глеб. — Я хотел только попросить вас… Ведь вы ее не любите! — Неожиданно для себя самого он проговорил эту последнюю фразу уже без стеснительной торопливости, без сознания собственного ничтожества в глазах собеседника… Вообще без всяких мыслей о себе. — Вы ее не любите, но почему-то не даете ей этого понять определенно! И она мучается, неужели вы не видите? Вы должны…

Глеб хотел сказать «вы должны ее отпустить», но не успел. Северский сделал один короткий шаг вперед и, оказавшись к нему почти вплотную, обеими руками взял его за обшлага куртки.

— Я тебе ничего не должен, — процедил он. — Я и ей-то ничего не должен, а тебе подавно, понял? Ей я это уже объяснил, теперь тебе объясняю. Ни-че-го! Советую запомнить с первого раза. Если еще раз тебя увижу, мало тебе не покажется.

Он брезгливо поморщился и резко оттолкнул от себя Глеба. Тот не ожидал, что разговор пойдет именно так, и еще меньше ожидал, что разговор этот окажется таким коротким. Северский отшвырнул его как щенка, с оскорбительной брезгливостью. При этом сразу обнаружилось, насколько он сильнее Глеба: тот отлетел метра на два назад и ударился спиной о другое дерево, о тополь, кажется, как он зачем-то успел подумать. Спину пронзила резкая боль; Глеб вскрикнул.

Не глядя на него, Северский пошел к своей машине. Сквозь слепящие пятна боли, которые плясали у него перед глазами, Глеб смотрел ему в спину, обостренным болью зрением видел и широкую надежность плеч, и пружинистую свободу походки, и презрение к нему, Глебу, которым равно дышали и плечи эти, и походка.

Он попытался подняться, но, наверное, ушиб был сильным: охнув, Глеб снова привалился к тополиному стволу. И сразу увидел рядом с Северским Кольку. Тот положил руку на плечо Северского и крикнул Глебу:

— Глебыч, ты как?

И, наверное, еще до Глебова ответа поняв, что тот хоть и сидит на земле, но скорее жив, чем мертв, резко дернул рукой, разворачивая Северского лицом к себе. Впрочем, тот и сам уже повернулся к новой неожиданной помехе. По холодному выражению его лица, по плотно сжатым губам, по сошедшимся у переносицы в глубокую морщину бровям было понятно, что он воспринимает Кольку не как человека, а вот именно как неодушевленную помеху на своем пути.

— А тебе чего? — почти не разжимая губ, проговорил он. — Тоже про жену хочешь поговорить?

— Плевать мне на твою жену!

Глеб расслышал в Колькином голосе клокочущую ярость и, зажмурившись от боли, попытался подняться. Это удалось ему только отчасти — встать-то он встал, но оторваться от тополиного ствола не смог. Колька, набычившись, смотрел на Северского. Даже в неярком свете уличного фонаря Глеб видел, что в глазах его друга плещется ненависть. Он слишком хорошо знал Кольку Иванцова, чтобы этого не разглядеть. Хотя и непонятно было, с чего вдруг тот возненавидел какого-то постороннего человека, которого и видит-то пару минут, не больше.

— Плевать на твою бабу! — повторил Колька. — А что ты, я смотрю, с людьми по-человечески разговаривать не умеешь, на это не плевать…

— Заткнись, урод, — не меняя интонации, сказал Северский. Взгляд у него при этом тоже не изменился, он по-прежнему смотрел на Кольку как на мелкое насекомое. — Еще сколько вас, ублюдков, сбежится меня учить?

Глеб сразу догадался, что такого высказывания в свой адрес Колька не стерпит. Он сильно изменился со времен своей юности, все в нем стало другое, исчезла широкая улыбка, погас огонек бесшабашности в глазах, но невозможность проглотить оскорбление осталась прежней. Эта было то неистребимое, дворовое, вечное мальчишеское качество, которое и не могло измениться с возрастом, потому что было получено Колькой вместе со всеми иванцовскими генами — от отца, от деда и, наверное, от прадеда-прапрадеда тоже. Все Иванцовы, которых помнили старожилы двора на Нижней Масловке, славились безоглядностью и в безоглядности своей — бесстрашием.

— Тебе и меня одного хватит, — клокочущим голосом проговорил Колька.

Еще через мгновение Глебу показалось, что воздух вокруг Кольки и Северского вскипел — с такой непонятной, с такой необъяснимой яростью набросились они друг на друга. Если бы сам Глеб умел так точно наносить удары и если бы он, как неандерталец, решил воспользоваться этим умением для того, чтобы отбить у кого-нибудь женщину, то и тогда, наверное, ненависть не была бы в нем так сильна, как сильна она была в этих посторонних друг другу людях.

Они молотили друг друга так, словно ненависть родилась вместе с ними, словно она, эта неизвестно откуда взявшаяся взаимная ненависть, была их самым главным, самым глубинным свойством.

— Колька, брось! — орал Глеб, пытаясь подойти поближе к дерущимся, чтобы хоть как-то их разнять. Это ему не удавалось: и потому, что двигался он, полусогнувшись от боли в спине, и, главным образом, потому, что подойти к этому вихрю ярости было просто невозможно. — Что с тобой?! Он же тебе ничего…

Глеб не успел сказать, что Игорь Северский ничего ведь не сделал Кольке Иванцову. Пока он проговаривал это, Колька отступил на полшага назад и, коротко ухнув, ударил Северского под подбородок длинным прямым ударом. Тот тоже успел что-то крикнуть — злое, невнятное — и упал.

Он упал, не согнув даже коленей, просто упал на спину плашмя. Раздался негромкий треск — Глебу показалось, что Северский упал головой на лежащую на асфальте ветку, — и тут же стало тихо.

Северский лежал на краю дворового тротуара. Голова его была откинута назад и свешивалась с тротуарного бордюра, в который он упирался затылком.

— Ко… Коль… — разом охрипнув, выдохнул Глеб. — Ты что?!

Он бросился к лежащему человеку и, не чувствуя уже боли в спине, не видя блестящих пятен перед глазами, присел рядом с ним на корточки. Лицо у Северского было не просто бледным — с каждой секундой оно мертвело, этого невозможно было не понять.

Глеб попытался поднять Северского, подхватив под плечи; тот был страшно, неподъемно тяжел. Но прежде, чем Глеб успел обернуться, чтобы понять, почему Колька не помогает ему, он почувствовал, как кто-то поднимает его самого, и не просто поднимает, а рвет вверх и тащит в сторону с такой силой, которой он не может противостоять.

— Он же… Надо же «Скорую»!

Это Глеб прокричал уже на бегу, да и не прокричал, а прохрипел — он мчался рядом с Колькой, задыхаясь, спотыкаясь, чуть не падая.

— Охранник.., вызовет… — на бегу проговорил Колька. — Сейчас.., выйдет… Да шевелись же.., твою мать!

Оглавление

Комментировать