Главная > Флиртаника > Флиртаника 8

Флиртаника 8

— Ну, и как ты собираешься с ним разговаривать? — мрачно поинтересовался Колька, выслушав короткий рассказ своего друга. — И где, между прочим? Ты хоть фамилию его знаешь?

— Знаю. Северский. Охраннику возле дома пятьсот рублей дал, он сказал. И рабочий телефон тоже. У них положено охране оставлять на всякий случай.

— Ты прям частным сыщиком заделался! — хмыкнул Колька. — Положим, по номеру узнать, где у него офис, говно вопрос. И что дальше? Ну придешь ты в этот офис, ну, пропустят тебя даже к боссу, хотя не факт. Что ты ему скажешь?

— Зачем в офис? — возразил Глеб. — Я после работы его дождусь. На улице. А скажу… Там видно будет!

— Там поздно будет, — усмехнулся Колька. — Охранники тебе рыло начистят, и весь разговор. Глебыч, ей-богу, ну подумай ты головой, а не другим местом! Чайку вон хлебни для просветления ума.

В таком духе они беседовали еще минут пять. Потом Колька стукнул кулаком по подоконнику и сердито сказал:

— Ладно! Только один ты туда не пойдешь. Вместе сходим.

— Брось, Коль, — улыбнулся Глеб. — Я ж его не на дуэль вызываю.

Колька тоже улыбнулся, и Глеб сразу понял, почему. Конечно, они одновременно вспомнили один эпизод из их общего детства. Хотя у Кольки это уже и не детство было…

* * *
В школе они встречались не каждый день. Глеб учился в пятом классе, Колька в десятом, а пять лет разницы — это все-таки очень много. Так что Глеб не обижался на то, что у его друга находятся в школе дела поважнее, чем общение с пятиклашкой. Ему хватало встреч после школы, которые как раз таки происходили каждый день, потому что Колька и Глеб жили на одной лестничной площадке. Или не только поэтому.

В тот день, о котором они сегодня вспомнили с общей улыбкой, никакой встречи в школе у них не намечалось. Это был самый обычный день, от других таких же дней его отличало лишь то, что он был первым днем третьей четверти, самой длинной и самой унылой, да вдобавок понедельником. В Глебовом классе первым уроком была русская литература, русичка Вера Матвеевна должна была рассказывать про «Дубровского» Пушкина. Ничего интересного Глеб от этого урока не ожидал, потому что Верка-русичка была скучная, как первый понедельник третьей четверти, и, конечно, не могла рассказать про Дубровского так, как вчера рассказывала мама.

Мама всегда интересовалась, что они проходят по литературе, и всегда говорила о том, что они проходили, совсем не так, как было написано в учебнике. Глеб не очень понимал, как ей это удается, только догадывался, что дело, наверное, в том, что мама говорит про всех этих придуманных книжных героев так, как будто ничего они не придуманные, а живые. И про писателей, которые их придумали, она говорит точно так же — как будто писатели не превратились уже давно в черно-белые портреты на страницах хрестоматии, а не далее как вчера сами рассказывали ей о том, как писали свои книжки.

— По-моему, Пушкин очень любил разбойников, — сказала мама. — Тебе не кажется?

— Не зна-аю, — удивленно протянул Глеб. — А где он про это написал?

— Он про это не написал, — улыбнулась мама. — Но мне кажется, ему были интересны люди, способные жить не как все и ставить свою жизнь на кон.

— На куда ставить? — не понял Глеб.

— Ставить на кон — значит рисковать. А Пушкин знал, что все, грозящее гибелью, манит человеческое сердце, потому что напоминает ему о бессмертии. Ну вот, я и думаю: может быть, разбойники тоже напоминали Пушкину о бессмертии?

Пока Глеб обдумывал такое неожиданное мамино умозаключение, она взяла с полки маленький синий том — Глеб очень любил эти десять пушкинских томов за то, что они совсем небольшие, но при этом твердые и какие-то надежные — и стала читать ему вслух про лесной разбойничий лагерь Дубровского. И чем дольше она читала, тем яснее Глеб понимал, что мама догадалась правильно: конечно, Пушкин любил разбойников за то, что они не боятся жить не как все.

Это он и вспомнил, выкладывая на парту учебник и дневник перед нудным уроком литературы.

— Опять про козла этого учить! — услышал Глеб у себя за спиной.

Позади него сидел Витек, первый двоечник их класса. У него было круглое, какое-то вялое лицо, вдобавок к полной неспособности запомнить какую бы то ни было информацию, если она не касалась возможности сытно поесть, он обладал еще одним противным качеством: постоянной злобой на всех и вся. Может, эта злоба была связана с тем, что Витек был мал ростом, а может, будь он даже выше главной дылды их класса Ленки Никоновой, его злоба никуда бы не делась. Словно для окончательной насмешки над Витьком, судьба наградила его фамилией Задков.

— Кто козел? — спросил Глеб.

На всякий случай он насторожился: не к нему ли относится это оскорбление?

— Конь в пальто! Пушкин, кто ж еще.

— Почему? — оторопел Глеб.

— По кочану! Напридумывал херни, а я теперь учи.

— Он не для тебя придумывал, — сердито сказал Глеб.

— Ясно, не для меня. Для тебя и мамашки твоей малахольной!

От этих слов Глеб опешил еще больше, чем от оскорбления в адрес Пушкина. При чем здесь его мама, почему Задков говорит о ней с такой ненавистью?

— Возьми свои слова обратно, — медленно выговорил он.

— Чего-о?.. — шипя от злобы, сквозь зубы процедил Задков. — Думаешь, типа умный, да? Козел ты, как Пушкин твой! А мамаша твоя, чем книжки читать, лучше б мужика себе поискала! Хотя где ж такого козла найдешь, чтоб на нее залез!

Скорее всего, Витек повторял слова, которые слышал от кого-нибудь из взрослых. Может, от соседок или от своей мамаши, она часто сидела с соседками у подъезда. Глеб знал, что взрослые не очень любят его маму: считают ее то ли себе на уме, то ли просто без ума из-за того, что она не ведет разговоры, которые ведут все женщины их дома — про то, что все мужики уроды, что с прошлой недели опять подорожало мясо, что французская краска для волос гораздо лучше болгарской…

Однако рассуждать об этом Глеб уже не мог. В глазах у него потемнело, что-то страшное, нерассуждающее поднялось к самому горлу. Недавно мама купила кассету с фильмом «Регтайм», Глеб успел его посмотреть четыре раза, и его поразило, что такой вот нерассуждающий гнев может выйти из-под власти разгневанного человека, сломать его жизнь…

Только теперь он понял, как это бывает. Он мог бы сейчас убить Задкова, он готов был влепить в его перекошенную рожу что-нибудь смертельно тяжелое, вот именно убийственное, он… Но тут дверь класса открылась и вошла Верка-русичка.

— После уроков за гаражами, — коротко и громко сказал Глеб.

Он знал, что Задков не посмеет увернуться от вызова, брошенного перед всем классом. Это было бы таким позором, после которого его презирали и осмеивали бы даже самые последние плаксы-девчонки.

На весь этот день Глеб пересел в противоположный угол класса: не мог видеть рядом круглую физиономию Витька, слышать его гнусавый голос. Поэтому он не заметил, как сразу после уроков Задков куда-то улизнул. Не найдя его в раздевалке, Глеб бросился на улицу, за гаражи, которые лепились к школьному забору. Какая ни гнида был Задков, Глеб все-таки был уверен, что застанет его там.

Он действительно был там. Только не один, а с тремя парнями из восьмого класса. Глеб знал их по футбольному чемпионату школы — это была лучшая тройка нападающих.

— Он! — с подвизгом воскликнул Задков, увидев выходящего из-за гаражей Глеба. — Больно много про себя понимает, типа он умный, а я типа мудак!

Глеб чуть было не крикнул, что ничего подобного не говорил, но тут же одернул себя. Глупо было оправдываться в такой ситуации, глупо было объяснять, что он говорил, чего не говорил, и совсем уж невозможно было повторить, что говорил сам Витек — про маму…

— Нехорошо так поступать, мальчик, — с хамоватой и зловещей усмешкой сказал один из восьмиклассников. — Прям ай-яй-яй, как нехорошо!

— Ну ничего, — сказал второй, — он сейчас перед Витей извинится, и все будет окейно.

— А нам он сейчас заплатит, — добавил третий. — За то, что мы его выслушали и по справедливости рассудили. Заплатишь нам, правда, мальчик? Тебе, наверно, мама денюжку на буфет дает, а? А ты, наверно, денюжку не тратишь, вон худой какой, а на что-нибудь копишь, да? Вот и считай, что уже скопил. Себе на спокойную жизнь.

С этими словами третий, самый здоровый парень крепко взял Глеба за грудки и тряхнул так, что у него клацнули зубы и упали на землю очки. Глеб рванулся, попытался подобрать очки, но парень легонько оттолкнул их ногой, а второй — тот, который говорил, что все будет окейно, — неторопливо наступил на них и с хрустом размял по земле. На лице его при этом читалось глубокое удовлетворение.

— Ничего-о, — довольно протянул он, — очки тебе мамочка новые купит. Зато запомнишь, что нехорошо не по делу залупаться.

Глеб рванулся снова, на этот раз не за очками. Он резко вздернул колено и ударил держащего его типа в живот. Вообще-то он хотел ударить его между ног, но рост, уже немаленький, не позволил ему правильно прицелиться.

Впрочем, и такой, более щадящий удар привел парня в ярость. Он громко матюкнулся и изо всех сил оттолкнул Глеба от себя. Но прежде чем Глеб успел обрадоваться свободе маневра, он оказался в руках второго парня.

— Я ж говорил, что он падла! — крикнул Задков. — Дай-ка я ему врежу!

Но теперь уже и все трое парней, которые сначала вели себя с холодноватой наемной ленцой, не прочь были сделать то же самое.

Тот, у которого Глеб бился в руках, как котенка отшвырнул его к третьему, самому плечистому, и, потирая кулак, пошел на него. Ситуация была идиотская в своей безнадежности. Глеб не мог даже пошевелиться, потому что его руки были заведены назад и вывернуты так, что стоять он мог, только согнувшись в три погибели.

«Хорошо, что очки упали, — мелькнуло у него в голове. — А то бы сейчас лицо порезалось».

Как он ни храбрился, а все-таки зажмурился. Его никто никогда не бил по лицу, да и вообще его никогда не били, и ему было страшно ожидать этого.

Секунды, которые прошли в спасительной темноте зажмуренных глаз, показались ему бесконечными. Потом до него дошло, что они действительно длятся слишком долго. Глеб открыл глаза и увидел, что шедший на него парень лежит на земле лицом вниз. Непонятно только было, как это он упал, не издав ни звука, больно ведь падать лицом вниз… Или, закрыв глаза, Глеб погрузился не только в темноту, но и в тишину, потому ничего и не слышал?

Еще через мгновение Глеб почувствовал, что руки у него свободны. Он выпрямился, зачем-то рванулся вперед, без очков почти не видя, куда рвется, — и наткнулся на Колькину спину.

Колька стоял над лежащим на земле парнем и смотрел на двух других — убегающих. Их-то Глеб со своей дальнозоркостью отлично разглядел вдалеке… Колька держал за шкирку Витька, тот не вырывался и не сопротивлялся его железному захвату.

— Ты что, Глебыч? — обернувшись к другу, спокойно сказал Колька. Лежащий парень зашевелился; Колька наступил ногой ему на плечи. — Нашел кого на дуэль вызывать! — Он как щенка тряхнул Задкова, тот по-щенячьи же заскулил. — Это ж угребыш, такие только мордой об стол понимают. И бить сразу надо, пока напаскудить не успел.

— Я не на дуэль, — пряча глаза, неловко пробормотал Глеб. — Я думал…

— Не надо было думать, — усмехнулся Колька. — Ладно, ты иди.

— А…

— А я тебя сейчас догоню. Объясню тут ребяткам… На доступном им языке.

Глебу было так стыдно — своей нелепости, беспомощности, никчемности, — что он не стал даже возражать. Он побрел вдоль гаражей к асфальтовой дорожке, которая вела к их с Колькой дому.

Оглавление

Комментировать