Главная > Флиртаника > Флиртаника 31

Флиртаника 31

Несмотря на всю индивидуальность ее путешествия, у входа в вулканическую пещеру со звучным названием Куэва де лос Вердес Галинке пришлось ждать, пока наберется группа. Туристов зимой было мало, и она довольно долго стояла у отверстия в скале, смотрела на овальные кратеры, виднеющиеся на вершинах дальних потухших вулканов, и вяло размышляла о том, что по длинной дырке, которую лава когда-то пробила в скальной породе, пожалуй, удастся прогуляться минут за сорок, а потом можно будет спокойно вернуться в отель и больше уж сегодня никуда не ездить, потому что некоторые достопримечательности острова — Кактусовый сад, музей художника Манрике, залив с ярко-зеленой, как бутылочное стекло, водой — ею уже осмотрены, а что не осмотрено, то она успеет быстренько осмотреть завтра.

«И домой, — думала Галинка, глядя на собирающуюся у входа группу. — А зачем — домой?»

Этот дурацкий вопрос «зачем?» возникал теперь у нее в голове постоянно. Ей даже жалко стало, что Колька ушел к другой, хотя, когда он сказал ей об этом, она испытала что-то похожее на облегчение и подумала лишь: ну и хорошо, пусть хоть он счастливый будет. А теперь она думала другое: вот если бы он остался, можно было бы считать, что со мной все это происходит из-за него — из-за того, что я его не люблю.

Но и за эту спасительную мысль было теперь не спрятаться.

У пещеры наконец собралось нужное количество народу. Все потянулись вслед за гидом ко входу, и Галинка вместе со всеми.

Пещера была красива той же суровой красотою, что и весь этот странный остров. Путь, по которому прошла когда-то лава, представлял собой длинную, причудливо изогнутую трубу, своды которой то нависали прямо над головой, то взлетали в темную высоту. Стены пещеры были подсвечены так, что свет казался естественным, хотя, вполуха прислушиваясь к гиду, Галинка поняла, что с поверхности свет сюда не попадает.

«А может, откуда-нибудь и попадает, — усмехнулась она. — Из мрачной пропасти земли».

Как раз такая мрачная пропасть разверзлась перед экскурсантами, когда они вышли из узкого тоннеля в просторный зал. Пропасть находилась прямо посередине этого зала и была так очевидно бездонна, что даже Галинке, которая не находила в себе сейчас ни одного сильного отзвука на окружающую действительность, показалось страшно подойти к ней поближе.

Впрочем, уже через минуту она направилась прямо к пропасти. Как все природное, эта подземная впадина была не только страшна, но и необъяснимо притягательна.

Галинка стояла в метре от края и смотрела на бесконечные, уходящие в бездну глыбы камней и огромные осколки лавы.

Она терпеть не могла пошлых символов, но что делать, если этот бездонный провал в точности напоминал ее жизнь, какой она теперь стала — ни счастья, ни будущего, только бессмысленные груды, обломки чего-то непонятного, несуществующего…

Эта мысль пришла с какой-то медленной случайностью, но уже через мгновение забилась в голове, как в колоколе, и голова закружилась, в глазах потемнело. Она была так физически осязаема, так мучительна, эта мысль, что Галинка вздрогнула, попыталась схватиться за что-нибудь рукой, рука провалилась в пустоту, Галинка пошатнулась…

«И хорошо, — мелькнуло в меркнущем сознании. — И прямо туда!»

Еще через мгновение она почувствовала, как кто-то подхватывает ее сзади, не давая упасть. Это мог быть, например, гид, ну да, их ведь, наверное, предупреждают, что с непривычки у кого-нибудь из экскурсантов над пропастью может закружиться голова, да, конечно… Но тут Галинка почувствовала, что этот подхвативший человек не просто поддерживает ее с вежливой бесстрастностью, а обнимает, прижимает к себе, целует в затылок…

— Ты что? — услышала она. — Это же просто вода.

Объятия на секунду разомкнулись, над Галинкиным плечом мелькнул брошенный камень, и в то же мгновение бездна перед нею исчезла. Исчезла совсем, как будто ее не было!

Да ее и в самом деле не было — только теперь Галинка поняла, что это просто своды пещеры отражались в гладкой как стекло, совершенно неподвижной поверхности подземного озера. Оно не было даже глубоким, это озеро: только что упавший в него камень можно было достать рукой.

Ахнул кто-то из экскурсантов, кто-то засмеялся, все зашумели, заговорили…

— Ты что? — повторил Игорь, разворачивая Галинку лицом к себе. — Да ты трусишка, оказывается!

Его глаза были теперь прямо перед ее глазами. Очень светлые, такие светлые, как будто их свет пробился сюда сквозь толщу скалы, груды лавы, бесконечные нагромождения невозможностей…

— Я не… — пробормотала Галинка. — Я просто…

Но договорить она не смогла, потому что всхлипнула, шмыгнула носом и, обхватив Игоря за шею так, что он, пожалуй, должен был задохнуться, в голос разревелась.

— Я никогда в жизни не была такой дурой!

Эта мысль показалась Галинке настолько прекрасной, что она засмеялась.

— Да? — с живым интересом спросил Игорь. — А почему, можно узнать?

— Потому что я всегда все про все знала. Ну, понимаешь — кто что сделает, как сделает, почему, когда… А ты прилетел, а я и не знала.

Она объясняла все это такими словами, которые могла подобрать для объяснений разве что Мишка.

— Да просто я никогда к тебе не прилетал. Откуда тебе было знать?

«А к кому прилетал?» — хотела спросить она.

Но не спросила, конечно. Ей стыдно было, что она его ревнует, да еще так глупо, к прошлому, в котором ее вообще ведь не было. Она никогда никого ни к кому не ревновала, а его вот…

Искоса взглянув на Галинку, Игорь притянул ее к себе еще ближе. Хотя ближе уж было некуда, ее голова и так лежала у него на плече.

— Не думай про это, — сказал он. — Ничего не повторяется. Все иначе.

Его слова тоже казались непонятными. Но она поняла их сразу. Да ей и неважно было, как он назвал словами то, что чувствовал и что она чувствовала вместе с ним.

Может быть, повторяется сейчас внешний рисунок его прежней жизни, может быть, повторяется череда каких-то событий, но то, что происходит у него в сердце, — происходит сейчас впервые. Как и у нее в сердце; прежде она даже не сознавала, что оно у нее есть.

Правда, она и теперь не сильно-то прислушивалась к собственному сердцу, ей было не до таких пустяков, как размышления о том, что там бьется у нее внутри. Она чувствовала виском другое биенье, и его же чувствовала пальцами, потому что ее рука лежала у Игоря на груди, накрытая его рукою. Весь он был в каждом своем проявлении, и она чувствовала его в каждом его проявлении — и в твердости его плеча под своим виском, и в прохладе его ладони, и в этом светлом, очень светлом взгляде, который был сильнее тьмы.

Она ведь и тогда, в первую их встречу, почувствовала его именно так — всего его почувствовала в том, что все считают, да и она тогда считала просто сексом. Ну да, в ту минуту, когда она сбросила туфли и стала раздеваться перед его кроватью, она была уверена, что собирается просто дать этому непреклонному мужику, что он хочет, потому что иначе от него никак не добиться того, что ей необходимо. И она совсем не ожидала того, что случилось уже в следующую минуту, — ошеломляющего, мгновенного, ослепительного, всезаполняющего счастья, которое вдруг связало ее с ним в момент обыкновенной физической близости. Она даже не поняла, что с нею происходит, такое счастье не могло быть связано с мужчиной, да еще с незнакомым, посторонним, совершенно чужим мужчиной!

Но оно было, и было таким, которое, и захочешь, до смерти не забудешь. А она и не хотела его забывать, совсем наоборот…

Галинка повернула голову и поцеловала Игоря. Поцелуй пришелся ему куда-то под мышку.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

Он вздрогнул — наверное, от щекотки.

— Если бы ты не прилетел, я бы утопилась в океане.

Хорошо, что это были смешные слова, иначе она их просто не выговорила бы.

— Не стоит благодарности. — Она не видела его лица, но расслышала, что он улыбнулся. — С моей стороны это глубоко эгоистический поступок. Если бы я не прилетел, то просто сдох бы.

— Почему?

Галинка подняла голову и встревоженно взглянула на него. Он только что из больницы, а она про какие-то сентиментальные глупости думает!

Игорь не ответил — положил руку ей на голову, чтобы она снова легла ему на грудь.

— Не холодно тебе? — наконец спросил он. Балконная дверь была открыта, шум океана врывался в комнату вместе с ветром.

— А тебе холодно?

Галинка подтянула одеяло, чтобы оно достало Игорю до шеи. Он засмеялся и сбросил одеяло.

— Ты что? — сказал он. — Это же я намекаю, что согреться пора!

И сразу перевернулся, быстро и сильно, и накрыл ее сверху собою — так, что она чуть не задохнулась от тяжести его тела, а вернее, от счастья. Тяжесть тела уменьшилась, потому что Игорь приподнялся на локтях, а счастье осталось, потому что он стал целовать ее так медленно и долго, что обоим приходилось переводить дух после каждого поцелуя.

— Ну еще разочек, — шепнул он, в очередной раз отрываясь от Галинкиных губ и тут же отыскивая их в полумраке снова.

Она засмеялась сквозь поцелуй, а когда он кончился, сказала:

— Можно и два разочка. Даже три или четыре. Ты их считаешь?

— Тебе хаханьки, а я — сколько мы с тобой не виделись, две ночи? — ну вот, две ночи только и думал, что и поцеловать тебя толком не успел.

— Ну так что нам мешает? Эту ночь посвящаем исключительно поцелуям.

— Нет уж, — усмехнулся Игорь. — Исключительно — не получится.

И, одновременно со следующим поцелуем, раздвинул коленями ее ноги — вернее, она сама раздвинула их, подчиняясь едва ощутимому его движению, — и прижался животом к ее животу, всем телом к ее телу, всем собою — к ней.

— Галинка, родная моя, — едва слышно проговорил он. — Не бросай меня, любимая ты моя…

Растерянная нежность этих слов совсем не сочеталась со страстной силой его нетерпеливых движений, со всей силой, которая была у него внутри, а в этих движениях становилась силой внешней. Но и в растерянных словах, и в горячих и сильных движениях был он весь — единственный, любимый до звона в сердце, так неожиданно и счастливо данный судьбою…

И все это она сказала ему, сказала многими, долгими словами. Ни одного слова она в себе не утаила, обнимая его всем телом, чувствуя его внутри своего тела так же, как внутри своего сердца.

Когда они пришли в себя, то обнаружили, что лежат поперек кровати, запутавшись в одеяле и простынях. Все время, пока переворачивались и выпутывались, они смеялись — хохотали в голос, как ненормальные. Наконец Игорь рывком сел на постели, сбросив одеяло на пол, и положил Галинкину голову к себе на колени.

— Может, поспишь? — предложил он.

Положение для сна, что и говорить, было самое подходящее.

— Ага, — хмыкнула Галинка, — так я тебе и усну! Сам так смотрит, что ослепнуть можно, а хочет, чтоб я дрыхла, как сурок.

— Не выспишься, будешь завтра сонная. Что я тебя, по вулканам на руках таскать буду?

Утром Галинка должна была поехать в Тиманфайю, в вулканический заповедник, и Игорь предложил ехать вместе. Если бы он сказал, что никуда они завтра не поедут, а проведут весь день в кровати, или у океана, или на балконе — да все равно где, хоть на люстре под потолком! — она бы так этот завтрашний день и провела. Но он сказал то, что сказал, и Галинка с удовольствием подтвердила:

— Да, будешь таскать. На руках по вулканам. А надоест, бросишь в первый попавшийся кратер. В набежавшую волну.

Она сказала это тоном шутки, но вообще-то нисколько не шутила. Если бы она ему надоела, то предпочла бы застыть в лаве, как доисторическое, никому не нужное насекомое.

— Ладно, — легко согласился он. — Буду таскать. Только вряд ли мне это надоест. Так что на экстремальное купание в кратере не надейся.

— Думаешь, я экстрим люблю? — притворно обиделась она. — Думаешь, мне адреналинчику не хватает?

— Не думаю.

Улыбка у него была едва заметная, в уголках губ. У Галинки сердце замирало, когда она ловила взглядом его улыбку.

— А откуда ты знаешь, чего мне не хватает? — тут же спросила она.

— Вообще-то не знаю. Ничего я про тебя не знаю. Хотя… Кажется, что знаю. То есть не знаю, а… Слушай, я с тобой совсем поплыл! Черт не разберет, что говорю.

«Черт, может, и не разберет, а я разбираю», — подумала Галинка.

— Говори, говори. — На его лице никто не заметил бы волнения. Но она заметила. — Что хочешь, то и говори.

— Надоем тебе, — усмехнулся он. — Буду болтать, быстрее надоем, чем мог бы.

— Смотри, какой пророк выискался! — сердито воскликнула она.

— Ну не сердись. — Игорь подсунул руку Галинке под плечи, приподнял, поцеловал ее в нос и снова положил ее голову к себе на колени. — А хочешь, сердись — красиво у тебя выходит. Пророк… Я сейчас не то что на будущее, на текущую минуту ничего не понимаю. Но все-таки временно могу соображение включать.

— И что ты, интересно, соображаешь своим соображением?

— Что тебя мужики должны бы уже до тошноты заговорить.

— Почему? — удивилась Галинка.

— А как не пожалиться на свою горькую судьбу, когда такой веселящий газ под боком? Ты — веселящий газ, — уточнил он.

— Практически наркота, — хмыкнула Галинка. — Брось глупости говорить, свет ты мой ясный. — Она назвала его так с насмешливой интонацией, но тут же почувствовала, как он вздрогнул, и повторила:

— Ну да, свет ты мой ясный. А как еще? Я, знаешь ли, привыкла правду-матку в глаза резать.

— А я, знаешь ли, подумал: не ширнуться ли еще разок на ночь, если уж я такой ценный наркотик раздобыл? Что ты на это скажешь?

— Ничего не скажу.

Она в самом деле не произнесла больше ни слова. Во всяком случае, во все долгие минуты после того, как поцеловала Игоря в тот самый уголок губ, где, никому не видимая, жила улыбка, и до того, как упала на его ходуном ходящее плечо.

Да и после этого они не разговаривали тоже, потому что наконец уснули.

Оглавление

Комментировать