Главная > Флиртаника > Флиртаника 25

Флиртаника 25

Дом, в котором прошло ее детство, и ранняя юность, и юность не ранняя, в котором всю жизнь жили ее родители, и всю жизнь жили мамины родители, стоял на углу Петровки и Страстного бульвара. Он был соседний с театральной библиотекой. Когда-то Ирина бегала в эту библиотеку за книжками чуть ли не в домашних тапочках. А в саду «Эрмитаж» она любила эти книжки читать. Там была летняя читальня, как в чудесном провинциальном городке, и хрестоматийные старички играли в шахматы за столами, которые стояли под раскидистыми деревьями этого самого прекрасного городского сада, прямо у стены Летнего театра, и из открытых окон репетиционных комнат доносились восторженные, или страдающие, или умоляющие — совсем не земные доносились голоса… Ирина слышала их и теперь, хотя на поверхностно респектабельной улице, какой стала Петровка, можно было расслышать разве что громкий идиотский шепот, доносящийся из ресторана со шведским столом: «Съешьте сколько сможете! У нас много еды! Отдохните минуту, а потом подойдите к столу снова! И снова ешьте, ешьте, ешьте!»

Она дошла до Пушкинской площади, спустилась в метро и уже через полчаса поднялась вверх на Красной Пресне.

Ирина не выбирала день для разговора с Игорем, само собой получилось, что он выпал на воскресенье. Ей повезло: в больничных коридорах не было ни врачей, ни медсестер, ни санитарок. То есть где-то они, может, и были — дежурные, но им не было никакого дела до того, кто и зачем ходит к больным.

Вряд ли Игорь хотел видеть ее теперь, если не хотел видеть раньше. Но теперь Ирина должна была его увидеть, хочет он этого или не хочет — для последнего разговора.

Она знала, где его палата, потому что Агнесса Павловна обмолвилась однажды: мол, хорошо, что Игорь находится в конце коридора, по крайней мере, с одной стороны нет соседей.

Дверь в последнюю по коридору палату была чуть приоткрыта.

Прежде чем Ирина толкнула эту дверь, чтобы войти, оттуда донесся голос. Говорила женщина, и это заставило Ирину приостановиться. Она не видела говорившую, но сразу, даже не вслушиваясь, поняла, что это Катя. Было в ее голосе что-то необычное — какая-то особенная, летящая нежность.

— Ты только не тревожь себя, — говорила Катя. — Видно, встревожился, вот и стало тебе хуже. Теперь-то как, ничего?

— Теперь ничего.

Если бы Ирина не понимала, что мужской голос может принадлежать только Игорю, она не узнала бы его. Он был как пропасть — ни одного живого оттенка, бездонная пустота, то самое «ничего», которым он это и назвал. Вся неуловимая нежность Катиного голоса не имела к этой пустоте никакого отношения.

— Я завтра еще приду.

— Не надо. Делай, что врачи говорят.

— Доктор велел во вторник с вещами прийти. Он меня на сохранение хочет положить, опасается почему-то.

— И правильно. Ложись на сохранение.

— А я, знаешь, вовсе не опасаюсь. Это же не болезнь. Все женщины рожают. Бабушка рассказывала, она маму вообще дома родила, даже врача не вызывали, только повитуха прибежала. Ничего, все благополучно обошлось. И у меня обойдется. Только бы ты не тревожился!

При этих последних словах в Катином голосе прозвучало отчаяние.

— Я не тревожусь. — Ирина расслышала, что Игорь поморщился. — Катя, иди домой.

— Ты устал, да?

— Да. Иди.

И снова Ирина расслышала, что он не устал, а просто хочет, чтобы Катя поскорее ушла. В его голосе звучали совсем не те интонации, которые могли бы звучать в разговоре с любимой женщиной, молодой женщиной, которая вот-вот родит тебе ребенка.

Это было странно, но Ирина не стала в эту странность вдумываться. Она только сделала шаг в сторону и встала за дверью — так, чтобы, открыв дверь, Катя ее не заметила. Ей надо было поговорить с мужем, ей надо было расстаться с ним по-человечески, и то, как складываются его отношения с новой женой, было уже неважно.

Скрипнул стул, прозвучали шаги. Катя открыла дверь, вышла из палаты. Ирина смотрела, как тяжело она идет по коридору, держа под мышкой тяжелую же цигейковую шубу. Воздушность этой светящейся девушки была словно придавлена, Ирина видела это и понимала, что придавлена она мужчиной, который много лет был ее мужем. Но ведь он никогда не был тяжелым человеком, как же такое могло получиться?

«Этого я не знаю, — подумала Ирина. — И уже никогда не узнаю».

Такие вещи можно было узнать только через любовь, сквозь магический ее кристалл. Но любви не было, и значит, понять, что случилось с мужчиной, к которому ее нет, нельзя будет уже никогда.

Дождавшись, пока Катя скроется за дверью лифтовой площадки, Ирина вошла в палату.

Она и по голосу уже догадывалась, что Игорь переменился, но на взгляд эта перемена выглядела еще разительнее, чем на слух. Глаза у него всегда были очень светлыми, но теперь эта необычная, до неопределимости цвета, светлота его глаз стала просто пронзительной. Его взгляд пронизывал, как холодный луч, и так же, как этот луч, не содержал в себе ни интереса, ни тепла, одну только беспощадную проницательность.

Бледность, появившаяся на его лице от долгого пребывания в больнице, усиливала впечатление отдельности от всего, из чего состоит внешняя, совершенно ему посторонняя жизнь.

— Смена собеседника? — сказал Игорь прежде, чем Ирина успела хотя бы поздороваться. — Вернее, собеседницы.

— Здравствуй, — сказала она. — Я ненадолго.

— Надеюсь, — усмехнулся он. И нехотя добавил:

— Здравствуй.

Все-таки воспитание было заложено в нем слишком глубоко, чтобы зависеть от настроения.

Стул, на котором только что сидела Катя, стоял совсем рядом с его кроватью. Ирина отодвинула стул подальше и села. Она вдруг растерялась: таким внешним, лишним, таким совершенно ненужным показалось ей то, что она собиралась ему сказать… Но подняться и уйти было бы совсем уж глупо, поэтому Ирина все-таки сказала:

— Игорь, мы не будем больше жить вместе, и…

— И ты пришла, чтобы вот это мне сообщить? — не дослушав, усмехнулся он. — Не стоило беспокоиться. Способность соображать я сохранил.

— Я должна извиниться перед тобой.

— Ты мне ничего не должна. Единственная просьба: подай, пожалуйста, на развод. Если нет имущественных споров, мое присутствие не сочтут необходимым. Имущество мы как-нибудь поделим без вмешательства государства. А развестись хотелось бы поскорее. Мне надо жениться.

Он говорил коротко — доносил определенную информацию, не более. Что ж, пусть так. Да и как еще?

— Завтра я все сделаю, — кивнула Ирина. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Насколько я знаю, твой бойфренд свободен от обвинений?

— Он — да, но…

— У тебя роман и со вторым тоже?

— Нет.

— Значит, тебе незачем о нем беспокоиться. Ира, что еще? Говори поскорее, я собирался спать. Что ж вы все взялись меня обихаживать?!

В его голосе прозвучала досада.

— Еще… Я была с тобой счастлива, Игорь, я тебе за это благодарна. И я хочу, чтобы ты это знал.

— И хочешь, чтобы мы расстались как интеллигентные люди, — усмехнулся он. — Странно, что ты не читаешь подходящие к случаю стихи.

«Что с тобой? — едва удержалась от вопроса Ирина. — Почему ты сделался такой?»

Но спрашивать об этом она не стала. Она не могла увидеть Игоря в том магическом кристалле, сквозь который ответ был бы очевиден сам собою, и он тоже смотрел на нее без всякого кристалла — холодным, проницательным взглядом.

Ирина встала, отодвинув стул еще дальше, пошла к выходу. У двери она на мгновение приостановилась и сказала:

— Будь счастлив.

Игорь промолчал.

Выйдя из палаты, Ирина чуть не столкнулась со светловолосой черноглазой девицей. Наверное, это была медсестра.

«Хорошо, что успела, — подумала Ирина. — Хоть с персоналом объясняться не пришлось».

Нужно ли было ее объяснение с оставшимся в палате совершенно ей чужим человеком — объяснение, которое еще час назад почему-то казалось ей таким необходимым, — она теперь уже не понимала.

Как только жена вышла из палаты, Игорь почувствовал такое облегчение, будто свалил с плеч трехпудовый мешок с камнями. Ему были тяжелы все эти объяснения, и дело было даже не в том, что от каждого собственного и чужого слова головная боль становилась все сильнее, как будто под костями черепа у него разгорался костер.

Ему тягостна была сама необходимость сталкиваться с порывами посторонних людей: слушать то возвышенное и надуманное, что говорила Ира, и то искреннее и наивное, что говорила Катя, и то холодновато-заботливое, что говорила мама — она приходила за полчаса до обеих его женщин. А уж отвечать им всем что-то вежливое, абсолютно ненужное было просто невыносимо.

Сознавать в себе это качество было странно и неприятно. Главное, совершенно непонятно, откуда оно вдруг в нем взялось. Игорь никогда не страдал замкнутостью, он не был интровертом, а правильное воспитание с самого детства сделало для него общение с людьми абсолютно необременительным занятием.

Особенно жаль было Катю. Он видел, как она растеряна и расстроена его равнодушием, которое он не имел сил скрыть. Конечно, можно было отговориться очередным ухудшением здоровья, но дело ведь было не в том, насколько убедительными будут выглядеть в ее глазах его оправдания. Дело было в том, что с их первой ночи — той самой, во время которой он почувствовал нежность к этой девочке и спокойную радость от ее доверчивости, — с той ночи не прошло еще и года, а он не чувствовал теперь к Кате ни-че-го.

Игорь с самого начала знал, что в его к ней отношении нет чего-то главного. Но ведь было же что-то, пусть неглавное — было! И почему так быстро ушло?

Перед ним расстилалась бескрайняя жизнь, похожая на такое же бескрайнее темное поле, и он не чувствовал ни радости, ни желания это поле перейти. И не знал, каким огоньком оно могло бы осветиться. Огонек, зажигаемый женщиной — неважно, умна эта женщина и начитанна, как Ира, или наивна и не искушена пустой ученостью, как Катя, — для этого явно не годился.

Игорь прикрыл глаза. Голова болела сильно — последнее ухудшение, которое, он видел, врачи не могли объяснить, снова сделало головные боли привычными. Спать он не собирался, просто надо было сказать Ире хоть что-нибудь, что заставило бы ее уйти. Или не Ире, а Кате?.. Они перепутались в его пульсирующем болью сознании, и неважно оказалось, что они совсем разные, ничем друг на друга не похожие.

Вдруг в этом болезненном смешении, творившемся в его голове, что-то заскрипело. Игорь открыл глаза. Перед глазами плясали очень светлые пятна. Одно из них приблизилось и приняло очертания женской фигуры. Да что ж это такое, они просто преследовать его взялись сегодня! Игорь прищурился, пытаясь разглядеть, кто из его женщин вернулся — Ира, Катя?

Но, сфокусировавшись, размытый женский образ не сделался узнаваемым. Прежде чем Игорь успел спросить, зачем пришла эта женщина, кто она хотя бы, — она спросила его сама:

— А почему лед на лоб не положите? У вас же голова болит.

Пульсирующие вспышки перед глазами стали послабее. Как будто разлетелись от ее голоса. Игорь разглядел ее получше. Разглядывать было, правда, нечего, разве что плечи с рассыпанными по ним светло-золотыми волосами. Повернувшись к Игорю спиной, она открывала холодильник и что-то оттуда доставала. Волосы были красивые, как у феи из сказки.

Когда женщина обернулась, стало ясно, что на фею она совсем не похожа. Выражение ее глаз было таким, какого не бывает у фей. Впрочем, что это он? Откуда ему знать, какое у них бывает выражение, если их самих на свете не бывает!

Она подошла к кровати. В руке у нее был резиновый пузырь со льдом. Игорь и не знал, что такие предметы имеются у него в холодильнике. Она сняла со спинки кровати полотенце, завернула в него пузырь и сказала:

— Положите на лоб. Легче будет.

Прежде чем Игорь успел что-нибудь сказать, она сама положила сверток ему на лоб. Он машинально придержал сверток рукой, наткнувшись в этом случайном движении на ее руку. Рука показалась ему маленькой и крепкой. Впрочем, он не успел этого разобрать.

— Вы медсестра? — спросил Игорь.

И с изумлением расслышал интонацию, с которой задал этот вопрос. В последний раз он задавал вопрос с такой интонацией, когда ему было пять лет. Тогда он заболел корью, лежал в многодневном жару и страшно переживал о том, что не попадет на главную елку Брюсселя вовремя, именно в тот момент, когда к этой елке приедет Санта-Клаус. Вообще-то папа с мамой уже возили его из Люксембурга, где папа работал послом, в Брюссель и показывали скульптуру писающего мальчика. Но что мог значить какой-то мальчик по сравнению с настоящим Санта-Клаусом, который приедет на елочную площадь на настоящих лапландских оленях! Он-то приедет, а вот Игорь — нет, и никогда, никогда в жизни его не увидит!

И так он лежал в своем одиноком бреду, и думал о том, что нет на свете человека несчастнее его, и лучше бы ему совсем не рождаться на свет, чем родиться, но не увидеть Санта-Клауса.

Когда дверь в его спальню неслышно приоткрылась, Игорь не сразу понял, кто это пришел. А когда понял, то все-таки не поверил своим глазам. Но ведь и длинная красная шуба с белой опушкой, и высокий красный колпачок…

— Вы Санта-Клаус? — спросил он.

Вошедший не ответил. Игорю стало стыдно: как он может задавать такие глупые детские вопросы, разве настоящий волшебник должен на них отвечать?! Голова у него кружилась, фигура в красной шубе колебалась в полумраке комнаты, Игорь завороженно следил за этими колебаниями… И все-таки пропустил момент, когда Санта-Клаус подошел к его кровати и что-то положил у него в ногах. Но он подходил к кровати, точно подходил! Иначе откуда взялся переливающийся золотыми звездами сверток на одеяле? Игорь почувствовал у себя на ногах тяжесть этого свертка, сел на кровати, протянул руку… Пока он разворачивал хрустящую бумагу, щурясь от сияния звезд, пока вытаскивал из этого сияния пожарную машину — алую, огромную, с выдвигающейся лестницей и резервуаром для воды! — дверь легонько хлопнула. Игорь вздрогнул, поднял взгляд — Санта-Клауса в комнате не было. Только живая тяжесть пожарной машины доказывала его недавнее присутствие.

Ни на следующий день, ни через год, ни через много лет Игорь не спросил родителей, кто принес ему этот подарок. Конечно, он понимал, что на территорию посольства не мог пройти посторонний, но… Но видение Санта-Клауса в предновогодней тишине было так реально, что вся остальная реальность, которую он узнал впоследствии, не могла с ним сравниться.

— Вы медсестра? — хрипловатым голосом повторил Игорь.

— Нет. Я Галина Александровна Иванцова.

С таким же успехом она могла назваться Санта-Клаусом — ее имя ничего ему не сказало. Но ему понравилось, что она назвалась так длинно: с каждым звуком ее голоса боль улетучивалась из его головы. Впрочем, наверное, дело было не в голосе, а в ледяном пузыре, который он послушно придерживал у себя на лбу.

— Очень приятно.

Ему в самом деле было приятно. Лед холодил кожу.

— Вы можете со мной поговорить?

— Конечно. Я что, похож на покойника?

— Не очень, — засмеялась она.

— Значит, могу с вами поговорить. О чем?

— О моем муже.

И тут он понял, зачем она назвала свое имя! Лучше бы ему этого не понимать… Волшебное сияние, неясное колебание воздуха мгновенно исчезли. Но боль исчезла тоже. В голове было теперь так ясно, как не было уже месяца три или даже больше. Так ясно было у него в голове до той дурацкой драки. Нет, еще раньше — когда не было в его жизни смутной тоски и ничем не оправданного недовольства собою.

Игорь снял ледяной сверток со лба и положил на тумбочку.

— Об Иванцове Николае Ивановиче? — усмехнулся он. — А вы уверены, что я хочу о нем говорить?

— Уверена, что не хотите.

— И правильно уверены. Не хочу.

Если он не хотел говорить с женщиной, с которой прожил семь лет, и с женщиной, которая ждала от него ребенка, не хотел говорить с ними о том, что было жизненно важно, то с какого перепугу он захотел бы говорить о человеке, с которым его не связывало ничего, кроме холодной ненависти? Да еще говорить о нем с женщиной, которую видел первый и последний раз в жизни!

— А что бы вы хотели, — спросила эта женщина, — за то, чтобы никогда больше о нем не говорить?

Игорь посмотрел ей в глаза тем взглядом, от которого, как ему однажды сказала секретарша, холодели не только подчиненные, но даже конкуренты. Впрочем, возможно, секретарша ошибалась. Во всяком случае, эта Галина Александровна Иванцова даже в лице не изменилась. Глаза у нее были ярко-черные, о них можно было обжечься, как об угли. И этими своими блестящими угольками она смотрела на него без всякого страха, даже насмешливо.

Это почему-то показалось Игорю таким обидным, что он чуть не шмыгнул носом, как в детстве. Но вовремя опомнился: да что это с ним сегодня?!

«За три месяца на койке и она бы носом зашмыгала», — сердито подумал он.

Неизвестно, что было бы с нею за три месяца на больничной койке, но сейчас она не шмыгала носом, а ждала ответа на прямо поставленный вопрос.

— Чтобы никогда больше не говорить о господине Иванцове, — четко и раздельно произнес Игорь, — я хочу, чтобы он оказался за решеткой, где ему самое место. И он там окажется, можете не сомневаться.

Четкость и раздельность его слов подействовала на нее не больше, чем его холодный взгляд. Понятно было, что непреодолимых препятствий для нее не существует. Игорь знал таких женщин — в бизнесе они все были такие.

«Ну так пусть узнает, что до сих пор ошибалась», — подумал он.

И сразу понял, что она прочитала эти слова у него на лице так же ясно, как если бы он произнес их вслух. Ее брови на мгновение сдвинулись, между ними появилась тоненькая морщинка. Но, во-первых, это длилось действительно мгновение, не больше, а во-вторых, это была лишь морщинка заботы. Похоже, Галина Александровна была так же бесстрашна, как проницательна.

— Это ваше окончательное решение? — спросила она.

— Как ни жаль отказывать красивой женщине, но — да.

— Красивой женщине? — быстро переспросила она.

— Конечно. Вы, безусловно, красивая женщина. — Черт знает что он плел! Никогда бы не подумал, что посттравматический синдром может проявляться так причудливо! — За благосклонность красивой женщины можно, конечно, многое сделать, но…

— Но — что?

Морщинка между бровей появилась теперь не на одно мгновение, а на два или даже три.

— Но… Вы ведь мне ничего не предлагаете.

Теперь Игорь уже просто оторопел от того, что вывернул вдруг его язык. Ему и в кошмарном сне не приснилось бы предложить женщине такую сделку, да и не нужна ему была эта женщина, и не эта не нужна была тоже, он от уже имеющихся не знал куда деваться!

Но прежде чем он успел сказать, что не правильно выразился, эта ненужная женщина всмотрелась в его глаза еще внимательнее — ему показалось, что угольки ее глаз не заблестели, а просто-таки заполыхали, — и четко произнесла:

— Если я вам дам прямо здесь и сейчас, вы заберете из милиции заявление?

Он хотел сказать, что не нуждается в ее сексуальных услугах ни здесь и сейчас, ни где бы то ни было потом. Но почему-то промолчал.

— Да или нет? — настойчиво повторила она.

— Да.

И как только он произнес это глупое «да», все в нем вспыхнуло — конечно, от стыда за себя, от чего же еще?! — и забилось, и запульсировало, как прежде пульсировала в голове боль, но боли теперь никакой не было, только это непонятное, неожиданное биение, и не в голове, а во всем теле… У Игоря потемнело в глазах, он едва удержался от того, чтобы не схватить себя рукой между ног — таким сильным, таким очевидным был в его теле этот бешеный всплеск желания!

Если бы за свое «дам здесь и сейчас» она потребовала броситься вниз головой из окна, он выполнил бы и это.

Она сделала шаг к кровати, протянула руку и сняла с него одеяло. Игорь не пошевелился и не произнес ни слова. А что тут было говорить? Теперь, когда он лежал перед нею почти голый, не надо было никаких слов, чтобы понять, чего он хочет.

Для того чтобы он стал совсем голым, ей не понадобилось и минуты. Сама она раздеваться полностью не стала. Наверное, он мог потребовать, чтобы она разделась совсем, раз уж они заключили между собою эту сделку. Но он ничего требовать не стал.

Все, что она делала без всяких требований, доставляло ему такое жгучее удовольствие, что он не мог произнести ни одного внятного слова. Только стоны вырывались из его сжатых губ, только стоны!

Пряди ее светло-золотых волос покачивались над ним, и дразнили, и манили, ему хотелось, чтобы они коснулись его лица, эти пряди. Но они были слишком высоко — она не наклонялась к нему, а вся была над ним, вся оставалась недоступной, далекой, хотя уже принадлежала ему полностью; соединение с ее телом он почувствовал сразу же, как только она сжала коленями его бедра.

Как это могло быть, что вся она мгновенно стала его, но осталась при этом неприступной, он не понимал. Да ничего он уже не понимал и не хотел понимать. Она раскачивала его в себе, в своем прекрасном теле, и он тонул в этих сумасшедших волнах, и хотел только утонуть в них совсем, навсегда!

Наверное, все это длилось недолго — слишком острым было наслаждение, чтобы предположить, что оно может быть длительным. Но было в этом наслаждении такое многообразие, такая в нем была.., разветвленность, что назвать его кратким тоже было невозможно.

Оно было такое, что Игорь не мог даже стонать, оно накрыло его полностью, уже не просто как волна, а как цунами!

Что происходит при этом с нею, он не видел. Он вообще видел только ее золотистые пряди, очень высоко. И вдруг они резко опали, коснулись его лица, накрыли его лицо, плечи… Это было такое счастье, что он вскрикнул. И ему показалось, что она вскрикнула тоже, нет, наверное, просто показалось, потому что в следующее мгновение он перестал понимать, что с ним происходит. Просто не понимал, и все, хотя находился в полном сознании.

Он думал, что сгорит в этой последней телесной вспышке, но получилось совсем другое: после того как она кончилась, ему стало так легко, что он перестал чувствовать свое тело, которое недавно чувствовал слишком явственно, до грубости явственно. Теперь же он чувствовал только ее золотые пряди у себя на плечах, и тяжесть ее тела, и легкость ее тела — как это можно чувствовать одновременно? — и то, как ладно ее плечи легли под его ладони. Оказывается, он давно уже сжимал ее плечи, но не замечал этого, потому что этого невозможно было заметить. Они как будто бы всегда лежали под его ладонями, это было совсем привычно для его рук.

Потом он почувствовал, как пряди ее волос последний раз погладили его лицо, пролетели по нему и исчезли. Нет, конечно, не исчезли, просто снова оказались высоко над ним. А вместо них его лба коснулась ее ладонь. Совсем коротко коснулась, как будто проверяя, что он не призрак.

Она смотрела на него сверху изумленными, растерянными, блестящими глазами. Как сам он смотрит сейчас на нее, Игорь не знал.

Если бы был на свете кто-нибудь — человек, существо, явление, — кто мог бы сделать так, чтобы это не кончалось никогда, он отдал бы этому «кому-нибудь» все, что у него было, и самого себя отдал бы тоже.

Она привстала — Игорь чуть не вскрикнул от отчаяния? — сразу оказалась еще выше, еще недоступнее, потом встала совсем: перекинула через него ногу и встала на пол. Он хотел остановить ее, но не мог пошевелиться. И не мог произнести ни слова.

Она сделала шаг назад, не отшатнулась, а просто отошла, продолжая смотреть на него потрясенным взглядом. Наверное, ей удобнее было смотреть на него издалека, потому что она отошла еще на шаг, еще… Потом вдруг вернулась, нет, не вернулась, а просто надела туфли. Она надела их не глядя, потому что по-прежнему смотрела на него. Потом вдруг резко отвернулась и пошла к двери.

Ну сколько можно было идти от кровати до двери в крошечной больничной палате? Секунды две, не больше. Но когда она обернулась снова, уже стоя в дверях, глаза у нее изменились совершенно. Изумление, потрясение, растерянность из них исчезли. Что выражает их угольный блеск, Игорь больше не понимал.

— Вы не забыли, что обещали? — сказала она.

Эти слова прозвучали так, словно она выплеснула ему прямо в лицо ведро холодной воды. Ему показалось, что он сейчас захлебнется.

— Я сегодня же позвоню следователю и заберу заявление.

— Хорошо.

Она кивнула. Дверь палаты неслышно закрылась. Игорю показалось, что это не дверь закрылась за нею, а крышка гроба — над ним.

«А вдруг он сейчас придет? Да нет, как же придет? А почему не прийти, вот выпишут его из больницы, он и придет. Но я ведь ему говорю, что сама в больнице уже, зачем же он сюда пойдет?.. Мало ли что ты ему говоришь! Ты хоть что хочешь говори, а он все равно догадается. Он же по твоему лицу как по книжке читает».

Все эти вопросы-ответы Катя произносила под каждый свой шаг по лестнице. Лифт стоял на самом верхнем этаже и не вызывался вниз: наверное, кто-то не закрыл сетчатую дверь. Катя не понимала, как можно не закрыть за собой дверь лифта, зная, что из-за этого людям придется подниматься пешком, да еще по лестнице с бесконечными, как во всех старых московских домах, пролетами.

Но люди здесь были не простые, а московские, и каждый из этих московских людей считал главным себя, а не других, и никого не заботило, как эти другие будут подниматься по лестнице.

Кате немножко даже нравилось думать, что Игорь может неожиданно прийти сюда, в дом у Покровских Ворот, и отругать ее за то, что она до сих пор не в больнице.

Бояться, что он рассердится, ей нравилось тоже. Но как только она переставала тешить себя этими приятными мыслями, то сразу понимала, что бояться ей нечего. Не придет он сюда. Просто в очередной раз позвонит по телефону, спросит, как она себя чувствует, что говорят врачи, и успокоит, что на днях он выйдет из больницы, они пойдут в загс и распишутся, может, еще до ее родов успеют.

Игорь уже получил развод — его жена все оформила сама, и очень быстро. Он сообщил об этом Кате сразу и сразу же сказал, что теперь их браку ничто не препятствует. Он был порядочный человек, ей просто сказочно повезло, что она забеременела именно от такого мужчины. Будь Игорь другой, все и было бы в ее жизни по-другому. Какой там загс! И ребенка бы не признал, и денег не давал бы. Сказал бы: твои, мол, проблемы, я тебя не просил беременеть, сама заварила кашу, сама теперь и расхлебывай. Сколько таких случаев, из ее ростовских подружек у половины так.

Катя остановилась на площадке между третьим и четвертым этажом, прислонилась к стене и отдышалась. Подниматься было тяжело, но на сердце у нее было еще тяжелее — как от самого тяжелого обмана. Хотя ни Игорь ее не обманывал, ни она его. Она ему понравилась, он ее захотел, и она дала ему все, чего он хотел от нее, потому что такому мужчине вообще трудно отказать, и уж тем более не ей это делать. И если он ее не бросит, то она и дальше ни в чем не будет ему отказывать, потому что хочет, чтобы ему во всем было хорошо, а чего же ей еще для него хотеть, ведь он отец ее ребенка.

Это очень много, жить с порядочным мужчиной, который отец твоего ребенка.

Но о том, как она будет с ним жить, Катя старалась пока не думать. Вот выйдет Игорь из больницы, тогда все и решится. Вернее, все и станет так, как он решит.

А пока ей надо купить, что потребуется для ребенка. Потому что Новый год на носу, через неделю, и роды на носу, притом буквально — живот уже такой огромный, что самой страшновато становится.

Игорь давно дал ей деньги на детское приданое. Это кроме тех денег, которые казались Кате огромными и которые он давал ей просто на жизнь, а она откладывала, потому что — какую же это жизнь надо вести, чтобы столько потратить? Откладывала-откладывала, а детские вещи так до сих пор и не купила. Глупое суеверие! Вот бабушка старый человек, а ни в какие эти забабоны не верит.

— Как же нам было заранее детское не готовить? — объясняла она, когда маленькая Катя просила ее рассказать о старых временах. — Это теперь все в магазинах есть, а тогда ничего не было, ситчик на пеленки и то не купишь. И мало ткань купить, еще пошить из нее надо было: распашонки, чепчики, косыночки. Я и не знаю, откуда теперь примета эта взялась, чтоб прежде родов ничего не покупать.

Так что Кате тем более следовало забыть о бессмысленных приметах и приготовиться к рождению сына как следует. Хоть она и не легла в больницу, как ее ни уговаривали, но опасения врачей из-за того, что плод у нее слишком крупный, все-таки восприняла серьезно. Значит, может статься, что придется ехать в роддом со дня на день. И кто тогда купит все для мальчика? Ведь ни мама, ни бабушка еще не знают, что он у нее будет. Да они и про Игоря даже не знают…

Катя и сама не понимала, почему до сих пор не сообщила родным об огромных переменах, которые произошли в ее жизни год назад. Ну, наверное, просто не могла сказать об этом по телефону, а в гости ведь тоже не ездила: кто же будет смотреть за Марией Гавриловной, если она уедет, не Григорий Петрович же.

Катя так и не смогла назвать Григория Петровича отцом, хотя Марию Гавриловну после ее смерти стала называть бабушкой. Не вслух, конечно, а про себя, чтобы никто не подумал, будто она на что-то претендует по-родственному. Бабушка умерла неожиданно, а ей ведь уже было гораздо-гораздо лучше, чем когда Катя приехала в Москву за ней ухаживать. За три дня до смерти она даже на улицу сама вышла, пока Катя ходила в женскую консультацию, чтобы сдать анализы. Правда, Григорий Петрович потом отругал Катю за то, что она допустила такую бабушкину самостоятельность, но как же запретить взрослому человеку делать, что он хочет?

«Идет себе жизнь и идет, сама в себя переходит, — подумала Катя, наконец добравшись до своего шестого этажа. Лифт стоял на площадке, конечно, с открытой дверью. — Бабушка умерла, я рожу скоро… Всего год назад ни про что про это и не думалось!»

Она захлопнула дверь лифта и с облегчением повернула ключ в замке своей двери. В Москве с ее жесткой суетой Катя стала особенно ценить простые радости: тепло душистого травяного чая после промозглого холода на улице, и ласковый свет ночника после ослепляющих рекламных огней, и нетрудную домашнюю работу, от которой в комнате становится уютно…

Только одиночество мучило ее душу. Но с ним ведь ничего нельзя было поделать.

Оглавление

Комментировать