Главная > Флиртаника > Флиртаника 20

Флиртаника 20

На третьем курсе Николай Иванцов настолько забыл о своих студенческих обязанностях, что чуть не вылетел после первого семестра из института. А как ему было не забыть про какие-то зачеты и экзамены? Хорошо, что имя свое не забыл! Да и то главным образом потому, что это имя было выгравировано на кубках за соревнования, в которых он принимал участие.

Ну да ладно, из института его все-таки не выгнали: преподы сами были спортсменами и прекрасно знали, каких усилий стоят результаты, которых добивается Иванцов, и прекрасно видели, что ни одна победа не далась ему даром.

Вечерами он падал на кровать как подкошенный и спал ночами как мертвый. Даже плач Надюшки его не будил. Правда, может быть, Надюшка уже и не плакала ночами: она была на редкость спокойным ребенком, к тому же ей уже исполнился год. Колька и не заметил за своими спортивными усилиями и успехами, как это произошло.

— Золотая ты у меня, Галинка, — говорил он жене в те редкие ночные минуты, когда у него выдавались силы с нею поговорить. Силы эти выдавались редко, его даже на исполнение супружеских обязанностей не всегда хватало. — И когда все успеваешь? Подожди, вот возьму «золото» на Олимпиаде…

Впрочем, пронять его жену обещаниями златых гор было невозможно.

— Люблю-люблю, трамвай куплю, — без всякого умиления хмыкала она. — Ладно, Иванцов, шкуру олимпийского медведя можешь среди меня пока не делить. Ты хоть стероиды не принимай. А то импотентом станешь, куда тебя тогда?

— Какие стероиды? — оскорбленно отвечал Колька. — Я что, культурист?

— Ну, не стероиды, так еще допинг какой-нибудь. Знаю я ваш большой спорт!

— Ты-то откуда большой спорт знаешь?

— Я все знаю, Иванцов, — загадочно улыбалась она.

То, что ее глаза блестели в темноте, тоже было загадкой — должны бы ведь сливаться со мраком своею угольковой чернотой. Но не сливались.

Она не только все знала, но и все умела. Даже Колькину мамашу, которую сам он с детства почти всегда видел с недовольно поджатыми губами, проняла невесткина расторопность.

В один прекрасный день Колька вернулся домой днем и обнаружил мать на кухне их с Галинкой недавно выменянной квартиры. Одной рукой она помешивала в кастрюльке какое-то варево, а другой кормила манной кашей Надюшку, сидевшую на высоком детском стульчике.

— Ты что, мам? — удивленно спросил Колька. — А Галинка где?

— Так на работу вышла, забыл, что ли?

Колька не то что забыл об этом, а просто не знал. То есть он, кажется, слышал, что Галинка собирается вернуться в свою «Комжизнь», но думал, это будет не скоро, когда Надюшка в садик пойдет, что ли. А в садик вроде бы годовалых не берут, так что он не относился к планам жены всерьез.

— Надо девчонке помочь, — хоть и с несколько нарочитым, но все же с сочувствием вздохнула мать. — Повезло тебе, Колюня, с женой, все в руках у ней горит. Ну, пусть работает, посижу уж с Наденькой. Копейка в доме тоже не лишняя.

Кольке стало почти стыдно от того, что он совсем не помогает жене. Он ведь правда любил ее и правда хотел, чтобы ей во всем было хорошо! Но этот почти стыд выветрился, как только Галинка вернулась вечером с работы. Ну что он мог поделать, если спорт требовал всех его сил и всего времени? В конце концов, она прекрасно это знала, когда соглашалась выйти за него замуж и собиралась родить ему ребенка. То есть наоборот, сначала собиралась родить, и не то чтобы ему, а вообще-то себе, а уж потом соглашалась замуж…

Он убедился, что переживать не о чем, уже потому, что весь Галинкин вид не свидетельствовал о какой-то там мужниной вине. Она приходила с работы веселая, полная новых впечатлений. К тому же ей прибавили зарплату, потому что перевели из стажеров в корреспонденты.

«Ну и хорошо! — совсем повеселел Колька. — Тем более чемпионат России на носу».

Кто бы знал, чего ему стоило попасть на этот чемпионат! Всех сил ему это стоило, всего пота и всего времени. Жену и дочку он почти не видел, а скоро перестал видеть совсем, потому что перед самым чемпионатом уехал на сборы в Черногорию, где была отличная база для легкоатлетов.

Он и раньше бывал за границей, даже в очень хороших странах вроде Франции, но никогда не мог эту заграницу толком рассмотреть. Хоть во Франции, хоть на спортивной базе под Москвой, хоть вот на Балканах, в Черногории, Кольку интересовали не красоты природы и архитектуры, а его скорость на стометровке, высота, которую он сумеет взять при прыжке в высоту, длина, на которую прыгнет при прыжке в длину, дальность метания диска и копья…

Многоборье, которое он выбрал после недолгих, еще в школе, сомнений, какими были, например, занятия боксом, требовало такой страсти к спорту и такой беспощадности к себе, что ни на что другое отвлечься было невозможно. Да Кольке и не хотелось ни на что отвлекаться. Могучий воздух, который вливался в него только со спортом, заполнял его от пяток до макушки. Вряд ли это был обыкновенный адреналин, очень уж ярким и разноцветным оказывался восторг, который Колька при этом испытывал.

И когда во время очередной тренировки, взлетев с шестом так высоко, что ему показалось, горячее балканское небо хлестнуло его по лицу, он почувствовал ослепительную вспышку в глазах, Колька подумал, что это и есть тот самый восторг, ради которого он занимался спортом. Но небо вдруг свернулось в трубочку, вспышка мгновенно превратилась в темноту, а по упруго, как сам шест, выгнутой спине ударила в голову такая адская боль, что он не смог даже закричать.

Последнее, что он увидел, был падающий на него шест. И все — пустота, чернота.

Когда он пришел в себя, то почувствовал, что почему-то лежит на доске, которая покачивается под ним так, будто он плывет на корабле по морю. Колька попытался привстать и сразу услышал голос своего тренера:

— Лежи, Коля, лежи! Совсем не двигайся.

— Почему? — ничего не понимая медленно возвращающимся сознанием, спросил Колька.

— По кочану. По позвоночнику, точнее. Сейчас врачи скажут, что к чему.

Тут сознание вернулось к Кольке полностью — и сразу пропало опять, потому что вместе с сознанием вернулась невыносимая боль. Он успел услышать только собственный короткий вскрик и снова провалился в забытье.

Правда, потом, на протяжении следующих двух суток, забытье уже не наступало, но Колька понимал: это происходит лишь из-за уколов, которые ему делают каждые три часа. Он спрашивал, что ему колют, что с ним вообще случилось, но ни на один из этих вопросов врачи не отвечали. Наконец командный врач нехотя признался, что у Иванцова поврежден позвоночник.

— Что там повреждено? — хмуро спросил Колька. — Вылечить это можно?

— Я тебе что, Господь Бог? — рассердился врач. — Медицина, если хочешь знать, вообще не совсем наука. В науке ведь как? Одна причина всегда приводит к одному и тому же следствию. А у нас одна и та же причина может к двум прямо противоположным следствиям привести. Так что не будем загадывать, — бодро добавил он.

Колька понял, что доктор просто заговаривает ему зубы. А по бодрости его тона понял еще, что дело обстоит совсем плохо.

Его перевезли самолетом из Подгорицы в Москву все так же, на доске.

«На щите возвращаюсь», — вспомнил он фразочку из школьного учебника истории.

И ведь ничего почти не помнил из школьных уроков, а тут пожалуйста, память прорезалась! Фразочка означала, что воин возвращается домой мертвым; Кольке стало от нее совсем уж не по себе. Конечно, травма позвоночника еще не означала смерть, но то, что она означает для его спортивного будущего, Колька не просто понимал, а чуял каким-то запредельным, не человеческим, а звериным чутьем.

И чутье его не обмануло. Весь следующий год, всеми своими днями, влился в его жизнь как один долгий, бесконечный в своем однообразии день. Правда, в Центральном институте травматологии Колька навидался спортсменов с еще более тяжелыми травмами. Он-то хоть вставать начал после второй операции и хоть в корсете, но мог даже ходить по коридору, а были такие, что годами оставались неподвижны и никакие операции им не помогали…

Ходить-то он начал, но на этом его выздоровление и застопорилось, заморозилось, застыло так же, как утративший гибкость позвоночник. Врачи в один голос говорили, что ему повезло, сыпали устрашающими терминами: деформация дисков, ущемление нервов, — но в их профессиональном единодушии Колька слышал лишь одно: приговор.

Когда Галинка приехала за ним, чтобы забрать домой после третьей операции, взгляд у него был такой, что даже она растерялась. Правда, растерянность продержалась в ее глазах не дольше минуты.

— Что я тебе покажу, Иванцов! — сказала она, собирая его вещи. — А чашка твоя где?

— В соседней палате, — вяло ответил Колька. — К ребятам заходил, забыл. Да ладно, зачем она тебе?

— Мне ни за чем. А в больнице не надо ничего оставлять.

Как большинство спортсменов, Колька был суеверен: всегда одним и тем же узлом завязывал кроссовки, соблюдал еще множество мелких обрядов. Но теперь ему было все равно, останется или не останется в больнице его чашка, вернется он сюда или не вернется… Будущее представлялось ему то ли пропастью, то ли пустыней — во всяком случае, чем-то безрадостным.

Он не оживился, даже когда жена распахнула перед ним дверцу ярко-красных «Жигулей».

— Это что? — вяло спросил он, увидев, как она садится за руль.

— Это у нас «Ассоль». «Алые паруса» читал? «Алые паруса» Колька не читал, но про что эта книжка, откуда-то знал. Про глупую мечту.

— Ты же вроде водить не умела, — все так же вяло заметил он.

— Не умела — научилась. Захочешь, и ты научишься. Алую «Ассоль» Галинка купила на гонорар. Пока Колька лежал в больнице, она написала книжку мемуаров за какого-то капитана угольной промышленности.

— У них без книжки теперь неприлично, — объяснила она мужу. — Тем более он в Госдуму избирается, надо же что-то на встречах с избирателями раздаривать. Ну, он и впаривает народу, как из сиротки в начальника вырос. Я ему про это так разукрасила, что пень слезами обольется. В общем, Иванцов, записывайся на курсы вождения.

Ни на какие курсы Колька записываться не стал. Сидеть за рулем он не мог — сразу начинала ныть спина; он и на пассажирском-то месте не сидел, а почти лежал. Да что там водить машину! Он даже с дочкой не мог гулять: Надюшка хоть и не была сорвиголовой, но все-таки в свои два года не умела тихо стоять рядом с папой под деревцем. Ей хотелось куда-нибудь бежать, заглядывать в ямы, карабкаться на горки, и разве можно было доверить ее человеку, который сам себе напоминал неповоротливого робота из советского фильма?

На физиопроцедуры и занятия лечебной физкультурой Колька, правда, некоторое время походил. Но время это оказалось недолгим. Он быстро понял, что и процедуры, и несложные упражнения — он уж и забыл, когда проделывал такие, пожалуй, только в детском саду! — помогут ему разве что вставать с кровати не в три, а в два приема.

Назавтра после того, как он это понял, Колька начал свой день с того, что сходил в магазин на углу Нижней Масловки и купил бутылку водки. Правда, он не стал пить прямо с утра, но весь день его согревало сознание, что, когда мысли о будущем станут совсем уж невыносимыми, он откроет бутылку, нальет водку в чайную чашку, чтобы не заметила мать, и зальет эти горькие мысли, разбавит их сладким водочным покоем…

Мать, весь день возившаяся с Надей, в самом деле ничего не заметила, но жена заметила его новую радость мгновенно, хотя вернулась с работы поздно.

— Ты что, Колька? — сказала Галинка. Голос ее при этом непривычно дрогнул, может, оттого, что она чуть ли не впервые назвала его по имени. — Ты что это себе придумал? Да ты же за неделю сопьешься, не понимаешь, что ли?

— Поч-чму эт-т я.., за неделю?.. — отводя от жены пьяные глаза, мрачно пробормотал он.

— Потому что… — Тут она отчего-то замолчала, как будто поперхнулась, и, не объясняя причины, по которой он сопьется даже не за месяц, а вот именно за неделю, сказала:

— Вот что, солнце мое, дома ты сегодня сидел последний день. Я тебе работенку подыскала, завтра потопаешь.

Колька хотел было оскорбиться тем, что жена что-то решила за него, даже с ним не посоветовавшись, но, прежде чем он успел выразить недовольство, в пьяной его голове заворочалась совсем другая мысль.

«Ну и хорошо, — со ставшей уже привычной вялостью подумал он. — Какую, интересно, она мне работу нашла? Вахтером, наверно. Точно, в подъезде объявление висело, сутки через двое. И хрен с ним, подежурю, жрать-то надо».

О том, что его жизненные планы навсегда теперь ограничатся необходимостью хоть как-то себя прокормить, Колька старался не думать.

Назавтра Галинка повезла его не в домоуправление, как он предполагал — вахтер ведь требовался в подъезд, — а в противоположную сторону. Спрашивать, куда они едут, он все-таки не стал — угрюмо молчал, глядя в окно. А что спрашивать? Где готовы платить деньги инвалиду, там он и будет работать.

Он встрепенулся, только когда жена остановила свою «Ассоль» у ворот стадиона.

— Ты чего? — спросил Колька. — Ты.., куда?

— Не узнаешь, что ли? — Галинка была совершенно невозмутима. — Забыл, где со мной познакомился?

Ну да, именно здесь они и познакомились — сюда она пришла писать про победителя городских соревнований по легкой атлетике. И отсюда он впервые звонил ей в газету, глядя на золотой ковер одуванчиков под окном тренерской. Сейчас тоже был июнь, и одуванчики цвели точно так же. Но сейчас-то.., зачем?

— Зачем ты меня сюда привезла? — еле сдерживая злость, спросил Колька. — Поиздеваться?

— Поиздеваться над тобой — цель моей жизни, — усмехнулась она. — Больше заняться мне нечем! А здесь, между прочим, детско-юношеская спортивная школа. Это если кто забыл.

— Ну и что? — тупо переспросил Колька.

— А то, что академка у тебя через месяц заканчивается. Учиться пора, Иванцов. Вот выучишься и будешь детишек тренировать. Есть другие идеи? Излагай.

Других идей у Кольки не было. Она попала в самую точку — в такую точку, о которой он за своими страданиями и рыданиями совсем забыл. Он настолько плотно задраил у себя в душе все двери, за которыми находился спорт, что самая простая мысль, о тренерской работе, даже не пришла ему в голову. Хотя — ну чем еще он мог бы заняться? Не бизнесом же. При одной мысли о том, чтобы начать «крутиться» — именно это означали для него занятия бизнесом, — Кольке становилось тошно. Если бы ему предложили выбрать дело, к которому он менее всего приспособлен, то это оказался бы именно бизнес. А если не идти в бизнес, то, значит, надо идти в вахтеры, или как они теперь называются, консьержи? А если навсегда смириться с таким жалким существованием, то не лучше ли просто прекратить его? Сразу, вниз головой из окна, или постепенно, гася сознание ежедневной выпивкой?..

Галинка пресекла все эти «если» и «то» одним движением руки. Точнее, ноги на акселераторе своей «Ассоли».

— Страдание с лица убери-ка, — сказала она. — И иди в отдел кадров. Помнишь, где кадровичка сидит? Вот конфеты, не забудь ей отдать. Иди-иди, Иванцов, не о чем тут думать. Надька и то, ей-богу, взрослее, чем ты!

Слова про его невзрослость были, пожалуй, обидные. Но Колька не обиделся на жену. Она с абсолютной, во всем ей присущей точностью поняла, что именно надо сейчас сказать и сделать, чтобы за шкирку, как паршивого котенка, вытащить его из уныния, в которое он уже готов был уйти намертво, как в болото. Если бы она стала жалеть его, спрашивать, не хочет ли он того или этого, он, скорее всего, наорал бы на нее и сказал, что не хочет ничего. Но когда он увидел эти старые железные ворота с простенькими спортивными эмблемами — бегун, прыгун, дискобол — и посыпанную гравием дорожку к спортзалу, и одуванчики вокруг стадиона, особенно почему-то одуванчики…

— Но без диплома же нельзя тренером, — все-таки пробормотал он.

— Ну так будешь учиться, а не водку трескать. Днем будешь работать — найдут для тебя здесь что-нибудь на первое время, не переживай, — а вечером учиться.

Сама она именно так и жила: днем работала, а вечером училась и воспитывала Надюшку. Еще книжки какие-то читала — кажется, не по учебе, а просто так; Колька не очень разбирался в книжках.

Рядом с нею, под взглядом ее антрацитово блестящих глаз, все это казалось совсем нетрудным. Даже единственно правильным это казалось!

— Галь… — чувствуя, что у него перехватывает горло, сказал Колька. — Если б не ты…

— Топай-топай, — сказала она. — Будешь тетке конфеты отдавать, комплимент скажи, ничего, что страшная. Доброе слово и кошке приятно.

Оглавление

Комментировать