Главная > Флиртаника > Флиртаника 18

Флиртаника 18

Дверь в палату скрипнула; Игорь вздрогнул. Ему не хотелось видеть никого, даже медсестру. А оказалось к тому же, что это пришла не медсестра.

— Здравствуй. Извини, мы не в свой день, — сказала мама. — Но папе предложили путевки в санаторий, мы послезавтра уезжаем. Не вставай, не вставай.

Она наклонилась над Игорем, поцеловала его в щеку. Он на секунду закрыл глаза, вдыхая запах ее духов — очень тонкий герленовский запах. Мама никогда не меняла духи. Когда Игорь был маленький, их запах казался ему признаком какой-то волшебной взрослой жизни, и он мечтал поскорее вырасти, чтобы войти в эту жизнь. Потом, в пору его юности, запах маминых духов обозначал жизнь не просто взрослую, а особенную, закрытую для посторонних, и в эту жизнь он уже не мечтал войти, а понимал, что она принадлежит ему по праву рождения. Игорь не думал о том, справедливо это или нет, — он просто знал, что такое право существует, и принимал его без мелкого расчета, как данность.

Теперь запах маминых духов не вызывал у него никаких мыслей. Его детские воспоминания были если не счастливыми — с недавних пор он понял, что не знает, что такое счастье, и никогда не знал, но это понимание оставило его равнодушным, — то по крайней мере яркими и разнообразными. Он был за это благодарен родителям. Но видеть их в том состоянии, в котором он находился сейчас, ему не хотелось. Да ему и никого не хотелось видеть. Точнее, он не хотел, чтобы его видели в таком состоянии посторонние люди. И с вялым удивлением понимал, что никакие другие люди, кроме посторонних, увидеть его и не могут: других людей вокруг него нет. Возможно, их вообще не бывает на свете, не только для него — ни для кого.

— Ну, как твоя голова? — спросила мама. — В глазах не двоится?

— Нет, — улыбнулся Игорь. — Водку пока не пью, от чего же должно двоиться?

— Томограмма твоя готова. Хорошая, — сказал отец. — По крайней мере, уже понятно, что гематомы нет, врачи ведь именно этого боялись. Но все-таки есть еще неясности, так что на работу не торопись.

Игорь снова улыбнулся, теперь уже незаметно. Отец почему-то считал его трудоголиком. Откуда взялось у него такое впечатление, Игорь не понимал. Конечно, он не был ленив и работал в самом деле много, иначе ничего не добился бы в бизнесе, но пустым трудолюбием все же не страдал: он уделял работе столько времени, сколько было необходимо. Когда кто-нибудь из его нынешних коллег или из однокурсников по МГИМО говорил, что любит свою работу, Игорь морщился. Любить свою работу мог в его представлении врач, учитель, музыкант, художник, ну, кто там еще… Чемпион мира по биатлону! То есть те люди, чья деятельность была или безусловно, жизненно необходима окружающим, или уникальна. Все остальные, он видел, лукавили, называя любовью разного рода удовлетворение, которое их работа им приносила.

Когда семь лет назад Игорь ушел из Министерства иностранных дел, где трудился три года после института, и занялся продажей, а вскоре и производством отопительных систем, он меньше всего думал о любви к работе. Просто понял, что его мидовская карьера не будет успешной, потому что по складу характера он не чиновник: слишком ценит независимость. А значит, ему прямая дорога в самостоятельный бизнес, благо экономическое образование и хорошие родительские связи позволяют начинать не с нуля. И он видел, что по тем же причинам занялись бизнесом все, кого он в этой сфере знал. Поэтому их разговоры о любви вызывали у него брезгливость, естественную для человека, чуткого к ложной патетике и вообще ко всякой фальши.

Его работа приносила ему удовлетворение, он был способен к ней и вдобавок удачлив. Так что душевный раздрызг, из которого он никак не мог выйти, к работе отношения не имел.

Но, конечно, обсуждать все это с родителями Игорь не собирался. У них была своя жизнь, и они имели право на то, чтобы никто не навязывал им посторонних проблем, в том числе и взрослый сын. Да и какие у него проблемы? Если бы он хотя бы сам мог их сформулировать! Ну, лежит в больнице, так выйдет же когда-нибудь. А все остальное зыбко и эфемерно.

— Когда вы едете? — спросил он.

— Послезавтра. Володя, ты не забыл морковный цимес? — Мама достала из сумки баночку с оранжевой массой и поставила на тумбочку у кровати. — Это тебе Ревекка Давыдовна передала. Вчера, оказывается, был какой-то еврейский праздник, она готовила разные вкусности.

Игорь не считал сладкую тушеную морковку вкусностью — он вздрагивал при одной мысли о том, чтобы проглотить хотя бы ложку, — но обидеть старушку, которая знала его с пеленок, потому что была соседкой его родителей в высотке на Котельнической набережной, конечно, не мог. Она его любила. За это можно было съесть даже морковный цимес.

— Спасибо, — сказал он. — Как у нее дела?

— Как могут обстоять дела у человека, который еще с Раневской дружил? — пожал плечами отец. — Как у всех в ее возрасте. Если у тебя с утра ничего не болит, значит, ты умер.

— Вообще же о еде… — с некоторым сомнением в голосе сказала мама.

Интонации сомнения в мамином голосе были достойны удивления. Агнесса Павловна не сомневалась ни в чем и никогда. Это даже не вызывало ни у кого раздражения, потому что происходило не от самоуверенности, а от постоянного пребывания в кругу собственных дел и интересов. А поскольку этот круг она знала досконально, то и поводов для сомнений у нее не было.

— А что такого особенного с едой? — спросил Игорь.

— Ты знаешь, я считаю, что должна тебе сказать… Я долго шла на поводу у твоей жены, просто не знала подробностей того, что с тобой произошло. А теперь узнала — случайно, от следователя. Он спросил нас с папой, были ли у тебя прежде конфликты с этим человеком… Как же его, невозможно запомнить… Одним словом, с тем, который тебя ударил. Нас просто оторопь взяла! Тут уж я расспросила наконец Иру и теперь знаю все.

— Все знать невозможно, — усмехнулся Игорь.

— Не ерничай, Игорь, — сердито заметил отец. — Не ожидал от тебя такого мальчишеского неандертальства. Драться черт знает с кем, и из-за чего — из-за женщины! Хотя бы даже из-за жены.

— Нормальная жена не вынудит мужа к подобному, — подхватила мама. — Впрочем, в Ириной нормальности я теперь уже сомневаюсь. Она заявила, что не имеет права говорить на эту тему, потому что, видите ли, любит этого… Или его приятеля, я не совсем поняла, да и не очень заботилась понимать, как ты догадываешься.

— Мама, не надо в это вмешиваться.

Теперь Игорь уже не усмехнулся, а поморщился, как от зубной боли.

— Вмешиваться я не…

— И расспрашивать никого не надо.

— Я расспросила ее только для того, чтобы понять, продолжит она готовить для тебя или нет. Собственно, я об этом и хочу с тобой поговорить. Твоя жена выдумала какую-то глупость, чтобы мы сказали тебе, будто наняли кухарку и будто она для тебя готовит. На самом же деле все время, что ты здесь, готовила Ирина. Не понимаю, как я могла втянуться в такую авантюру! Но неважно. Так вот, теперь я не знаю, что она собирается делать. Между тем тебе надо нормально питаться, и я не представляю, как это обеспечить. Тем более что мы уезжаем в санаторий.

— Ничего не надо обеспечивать. Я скоро отсюда выйду. Мама, все это не стоит беспокойства.

— Правда, Неся, не надо его волновать, — бодрым тоном сказал отец. — Он сам лучше знает, что ему делать, еще нас с тобой поучит! А ты его все маленьким считаешь, — улыбнулся он.

Игорь не помнил, чтобы мама когда-нибудь считала его маленьким. Он и сам себя таким никогда не считал и никогда не испытывал потребности ни в чьей опеке.

— Да, в самом деле, — сказала мама. — И все-таки я считаю, ты не должен спускать это дело на тормозах. Я имею в виду последствия драки, — пояснила она. — Я не кровожадна, но зло должно быть наказано.

Мама всегда легко оставляла темы, которые были ей неприятны или просто неинтересны. И всегда это казалось Игорю.., ну, если не правильным, то по крайней мере удобным.

И откуда вдруг взялось сейчас странное чувство — будто острое колесико провернулось в сердце?

— Хорошо. Зло будет наказано, — кивнул он. — Где ваш санаторий?

— На Плещеевом озере, — ответил отец. — Говорят, места изумительные, сплошной сосновый бор. Маме от аллергии хорошо.

— Ну, звоните.

Игорь расслышал, что произнес это с такой интонацией, с какой обычно провожал из офиса деловых партнеров. Он даже сделал непроизвольное движение встать, как если бы сидел за столом у себя в кабинете.

— Твой следователь сказал, что еще будет с тобой беседовать, — сказала на прощание мама. — Кажется, идет речь о каком-то смягчении наказания для этого подонка, и будто бы это зависит от тебя. Но ты, я уверена, проявишь твердость. Не скучай, мы скоро приедем.

Игорь все-таки встал и проводил родителей до конца коридора. Наверное, не надо было этого делать: голова сразу заболела так, что он даже прищурился. И мысли с этой тягучей болью пришли тоже тягучие, какие-то ненужные.

«Ира любит этого… — мамиными словами подумал он. — Ну и пусть любит. А я его не люблю. То есть о чем это я — не его, другого не люблю. Что за бред! — Он разозлился на себя за то, что не может правильно сложить в болезненной голове разбегающиеся слова. — Люблю, не люблю… Что мне до них до всех? До всех… — Ощущение того, что ему никто не нужен, было таким неуместным, таким поэтому пугающим, что Игорь постарался отогнать его от себя. — А тот свое получит, — подумал он напоследок. — Робин Гуд хренов!»

Вот уже два месяца Колька думал о себе как о растерянном баране.

А как еще он мог о себе думать? Упрямая злость и растерянность смешались у него внутри. Но если такую вот упрямую злость он знал в себе и раньше, да еще как знал, то растерянность была ему совсем не свойственна и злила его больше, чем сама злость.

Только один раз в своей жизни он был растерян, да что там растерян — он был подавлен тогда, совершенно уничтожен. И не любил вспоминать об этом, даже боялся об этом вспоминать.

А нынешняя его растерянность была особенно некстати. Потому что ночной разговор с Надей и особенно ее решение уехать в Германию, которое тогда, два месяца назад, наутро показалось ему детской фантазией, оказалось абсолютной реальностью.

Тогда же, утром, выяснилось, что Галинка не только съездила уже в Кельн для разговора с директором, но и подала все документы, необходимые для поступления в школу. Когда она успела их собрать, Колька не понимал — ему казалось, документов для такого дела должно потребоваться немыслимое количество. Впрочем, чему удивляться? Его жена ничуть не изменилась за десять лет, которые они прожили вместе. Это он изменился, а она нет.

Несмотря на Галинкину расторопность, Колька все-таки думал, что Надя уедет в Германию не раньше следующего года. Не в середине же четверти, или что у них там бывает, начинать учебу в новой школе, в новой стране! Но тут выяснилось, что в школе как раз освободилась одна-единственная квота для иностранца, и если Надя не воспользуется этой квотой немедленно, то найдется немало других желающих.

Колька, хоть и зная характер своей жены, с некоторым удивлением наблюдал за тем, с какой скоростью все происходило. Даже виза была получена в три дня — оказывается, и для этого имелась какая-то специальная программа школьных обменов, и Галинка немедленно воспользовалась этой программой для дочки.

Если бы все это пришлось проделать Кольке, он, наверное, умер бы от нервного истощения. Но на него никто и не рассчитывал.

Он только отвез Надю в аэропорт. Не один, конечно, а в компании родственников. Его родители рыдали, как будто отправляли внучку к людоедам; Галинкины, специально приехавшие из Краснодара, как обычно, гордились тем, что Надюшенька пошла в их дочечку, такая же умница самостоятельная; сама Галинка улетала вместе с Надей, чтобы устроить ее в Кельне, и была поэтому совершенно спокойна…

Колька удивлялся лишь тому, что его совсем не трогает предотъездная суета.

Все это было для него каким-то.., уже совершившимся. Дочкин отъезд произошел для него в ту ночь, когда она сказала ему о своем решении, и даже то, что он все-таки не сразу поверил в это, было не суть важно.

А что было сейчас для него суть важно? Этого он не знал. Оставалось только злиться на свою растерянность.

Как ни странно, то, что он находится под следствием, вдруг оказалось главной опорой в его жизни. Следствие было понятным и простым делом. Его вызывали в райотдел, он в очередной раз давал показания, потому что следователи менялись за два месяца трижды, ему называли то одну, то другую статью… Про состояние аффекта речь уже не шла — судя по всему, Кольке светило даже не хулиганство, а умышленное нанесение тяжких телесных повреждений. Хорошего в этом, что и говорить, было мало. Единственным положительным моментом всего этого следствия стало то, что менты отвязались от Глебыча, причем отвязались настолько, что перестали реагировать на его дурацкие заявления, будто бы драка произошла по его инициативе. Да и как им было на это реагировать? При первом же взгляде на Колькиного друга было понятно, что он так же способен инициировать драку, как извержение вулкана или таяние айсбергов в Ледовитом океане. Особенно теперь трудно было поверить в его внешнюю активность: с тех пор как он сошелся с этой своей дамочкой, женой Северского, его интересовало только то, что имело отношение к ней.

Колька не понимал, как можно считать женщину, влюбись в нее хоть по уши, хоть по какие другие места, центром Вселенной. Но объяснить это Глебычу не представлялось возможным. Да и зачем объяснять? Нравится ему детская сказочка про любовь с первого взгляда, ну и на здоровье.

Оглавление

Комментировать