Главная > Флиртаника > Флиртаника 13

Флиртаника 13

Она пришла в раздевалку сразу после награждения. Непонятно, как ей удалось проникнуть в святая святых. То есть это тогда Кольке было непонятно, а потом-то, и очень скоро, он понял, что для нее не существует преград. Она была не беспринципная, а стремительная; люди чувствовали в ней это и не вставали у нее на пути. Может, опасались, а скорее просто ленились.

Как бы там ни было, а через пять минут после награждения, сидя на лавочке в углу раздевалки, блаженно щурясь на заветный кубок, диким напряжением всех сил выигранный в городском чемпионате по многоборью, Колька неожиданно услышал:

— Привет. Поговоришь со мной?

Он чуть с лавочки не упал — откуда здесь взялась девчонка? Но, приглядевшись, решил, что падать с лавочки, пожалуй, не стоит, а если стоит, то вместе с ней. Девчонка была до того хорошенькая, что у него даже зубы свело. То есть нет, это он не правильно подумал, она была не просто хорошенькая, как десятки других девчонок, на которых он западал, а какая-то… Задорная, что ли? Она была светловолосая и черноглазая, и черные ее глаза блестели как-то по-особенному, он никогда не видел такого блеска. Она смотрела на него чуть исподлобья, а глаза все равно блестели.

— Привет, — улыбнулся Колька. — Чего ж не поговорить — без проблем! А про что?

— Про твою победу. Давно ли тренируешься, доволен ли тренером, кто твой кумир в спорте, какие соревнования тебе предстоят в ближайшее время.

— Тихо, тихо, не все сразу! — Он слегка опешил от ее деловитости. — Тебе-то все это зачем?

— Напишу про тебя. Я из газеты. Из «Комсомольской жизни».

Никакого комсомола давно уже не было и помину, но газета с комсомольским названием по-прежнему оставалась очень даже известной.

— Ого! — удивился Колька. — Там таких молодых держат?

— Там толковых держат.

— А ты толковая?

— Кто бы сомневался. Ну так как, расскажешь? Только я музыку выключу.

Музыка неслась из магнитофона. Колька всегда включал эту музыку после соревнований, она помогала плавно выходить из сильнейшего напряжения, в котором он их заканчивал.

— Чем тебе музыка не нравится? — хмыкнул он.

— Да глупая. И громкая слишком.

— У меня дома получше есть, — тут же сообщил он. — Может, пойдем послушаем? Там и.., поговорим.

Каждые летние выходные родители уезжали на дачу, вернее, на огород с дощатым сарайчиком за сто километров от Москвы, и Колька использовал их отсутствие с максимальной пользой для себя.

— Да? — Глаза ее теперь не просто блестели, а смеялись, даже хохотали. — А если мне твоя музыка не понравится?

— Ну, тогда… — Колька смотрел в ее глаза, и ему казалось, что он пьет какое-то необыкновенное, с пузырьками веселящего воздуха, вино. — А тогда ты оденешься и уйдешь!

Он почему-то знал, что она не обидится на его нахальство. Она и не обиделась, а расхохоталась, и уже не глазами, а вслух.

— Ладно, Иванцов, — сказала она, отсмеявшись, — излагай про свои спортивные достижения. Музыку в филармонии послушаешь.

— А зовут тебя как? — спохватился Колька.

Она так увлекла его, так задурила ему голову этим своим необыкновенным блеском глаз, что он только сейчас догадался спросить такую простую вещь.

— Галина Иванова. Сокращенно Галинка.

Тут уж засмеялся Колька. Правда, сразу сдержал смех, потому что причина для него была глупая: он вдруг подумал, что если она будет его женой, придется добавить всего одну букву в ее фамилию. Можно даже паспорт не менять, просто аккуратно вписать эту недостающую буковку… Конечно, мысль была дурацкая. С какого перепугу он вдруг стал бы жениться в неполные двадцать лет?

Галинка в самом деле не обиделась на его музыкальное предложение, но и домой к нему все-таки не пошла. Она в две минуты выудила из него нужные сведения здесь же, в раздевалке — ей надо было написать коротенькую, в несколько строк, заметку, поэтому сведений требовалось не много, — и направилась к выходу. По дороге она нажала на кнопку магнитофона и сказала:

— Наслаждайся музыкой, Иванцов!

Мелькнула в дверях клетчатая юбочка; Галинка исчезла.

Через неделю Колька с удивлением понял, что никак не может ее забыть. Всю ее — и этот смех, и будоражащий блеск глаз, и даже юбочку. Каждая клеточка на этой юбочке словно дразнила его: «А я тебя обману! Заманю и обману, я хочу тебя обмануть!» — и больше всего ему хотелось, чтобы эта дразнилка сбылась.

Еще через неделю он позвонил в «Комсомольскую жизнь» и попросил к телефону Галину Иванову; оказалось, что она работает не в спортивном, а в информационном отделе. Конечно, она вполне могла быть где-нибудь на журналистском задании, даже в командировке, но ему очень не хотелось, чтобы это было так. Это было бы слишком грустно, а он не любил грустить.

Она оказалась на месте.

— Галинка, — сказал Колька. И вдруг понял: только от того, что он произнес ее заводное имя, ему стало так весело, как прежде бывало лишь после большой удачи на трудных соревнованиях. — Галинка, — с удовольствием повторил он, — может, музыку послушаем?

— Иванцов, — ни секунды не задумавшись, кто ей звонит, ответила она, — я сегодня про голландского фермера должна написать. Который за каким-то лядом в Подмосковье хозяйствовать перебрался. Так что мне не до твоей музыки, добраться бы в его глухомань.

— Так я тебя отвезу! — предложил он.

У отца была старая, но вполне еще ходкая «копейка», и Колька время от времени брал ее для своих нужд. Нужды эти обычно бывали связаны с девчонками, вот как сейчас.

— Я и сама доеду, — засмеялась Галинка. — Ну что, Иванцов, нечем больше меня заманивать?

— Нечем, — засмеялся в ответ Колька. — Ну так давай просто так встретимся.

— Ну так давай, — неожиданно согласилась она. — Ты не знаешь, шиповниковое мороженое бывает в природе?

— Шиповниковое? — опешил Колька. Он не любил сладкое и понятия не имел, какое бывает мороженое. — Найдем, — уверенно пообещал он. — Хоть шиповниковое, хоть.., одуванчиковое.

Одуванчики золотились в траве вокруг стадиона, на котором он каждый день тренировался, и смотреть на них было так же весело, как в Галинкины глаза. А шиповниковое мороженое… Если бы для того, чтобы его добыть, понадобилось штурмом взять какой-нибудь мороженный завод, Колька сделал бы это не задумываясь.

Шиповникового мороженого он для Галинки так и не нашел; наверное, его все-таки не было в природе. Ее вообще интересовало то, чего не бывает в обыкновенной жизни, это Колька понял очень скоро. Шиповниковое мороженое, рисунки в пустыне Наска, зверек бинтуронг из семейства виверр, музыкальный инструмент термен-вокс и еще многое, о чем Колька впервые услышал только от нее.

Но все это было не важно. Все это ее, конечно, интересовало, но как-то.., не становилось предметом вожделения.

— Это все есть же где-то на свете, — сказала она однажды. — Значит, это можно увидеть. Я и увижу, когда очень захочу.

Это было через неделю после того, как они целый вечер разыскивали шиповниковое мороженое, а точнее, просто гуляли по городу и болтали — обо всем, ни о чем, главное, с такой легкостью, что Кольке казалось, он вот-вот оторвется от земли и взлетит. Колька по спорту знал, каких усилий стоит отрыв от земли, но когда он болтал с Галинкой и смотрел в ее глаза, то был уверен, что никаких усилии это не требует вовсе. Ни с одной девчонкой, которых у него к девятнадцати годам перебывало множество, он такого не чувствовал.

А в то утро, когда Галинка сказала, что когда-нибудь увидит все, что очень захочет увидеть на белом свете, они проснулись в его комнате от того, что солнце выискало щелочку в занавесках и защекотало им глаза яркими летними лучами. Сказала она это, правда, не сразу — проснувшись, они сразу принялись целоваться, прижимаясь друг к другу голыми, горячими после сна телами, потом повторилось то, что было вчера вечером — руки и ноги их сплелись замысловатым и очень крепким сплетением, из-за которого они стали так близки друг к другу, что даже не заметили, как слились совсем… И какое это было слияние, какое сплетение! Колька чувствовал, что все у нее внутри обнимает его и одновременно отталкивает, он отдавался ее внутреннему объятию и преодолевал отталкивание, он вскрикивал от того, что это происходит вот так, одновременно, и смеялся от того, что эта одновременность так необыкновенна… И даже то, что он оказался первым ее мужчиной, было хоть и приятно, но не так уж важно по сравнению с восторгом, который она давала ему каждым своим движением. И как она только знала, какие ее движения так хороши для него?

— А я ничего такого и не знаю! — засмеялась Галинка, когда он спросил ее об этом. — Делаю, как мне хорошо, и все. Значит, нам с тобой хорошо одно и то же.

Это Кольке понравилось. Он недавно расстался с женщиной, которая была на пять лет его старше, только потому, что во время секса она объясняла, что именно ей нравится, и предупреждала, когда будет готова испытать оргазм. Она была хорошей любовницей, но думать про ее оргазм и выполнять указания по его организации Кольке было неприятно.

А с Галинкой все было иначе. Она не обременяла его ничем, и при этом им обоим было хорошо.

Вот только встречи у них получались слишком редкие. Колькины родители еще не вышли на пенсию, поэтому ездили на дачу не так часто, как ему хотелось бы, а Галинка и вовсе жила в общежитии — она училась на журфаке МГУ, а в «Комжизни» была просто на летней практике.

И то, что при таких редких встречах она вскоре сообщила ему о беременности, привело Кольку в совершенную оторопь.

— Почему беременная? — глупо спросил он.

— Потому что ты, Иванцов, меня оплодотворил, — объяснила она. — У тебя в школе что было по биологии? Про яйцеклетку и сперматозоид проходил?

— Проходил, — мрачно сказал он. — Ну, и что теперь?

— Теперь будет происходить процесс вынашивания.

— Сдурела ты, что ли? — разозлился Колька. — Какого еще вынашивания?!

— Девятимесячного. То есть уже восьми.

Говоря эту чушь, она была совершенно спокойна. И глаза блестели как обычно, разве что с чуть большим любопытством. Ей явно было интересно то, что будет происходить в эти девять месяцев, и Колька видел по ее глазам: ей интересно то, что будет происходить с ней, вернее, в ней, а то, что будет при этом происходить с ним, ее совершенно не интересует.

— Дура! — заорал он. — Ты на что рассчитываешь?!

— На свое крепкое здоровье.

— А кормить его кто будет? Надеешься, я?

— Слушай, Иванцов, — наконец поморщилась Галинка, — если ты сейчас же не заткнешься, я уйду и больше не приду. А если заткнешься, — добавила она, — то мы с тобой немедленно полюбим друг друга еще раз, и даже, может быть, два раза подряд, если маловато покажется. И получим море удовольствия.

И такие блестящие чертики запрыгали при этом в ее глазах, что у Кольки губы пересохли, и одного раза ему, конечно, показалось маловато.

Вся следующая неделя была посвящена тому, чтобы обрисовать Галинке жуткую судьбу матери-одиночки. Колька уверял, что ни в коем случае на ней не женится, что он собирается посвятить свою жизнь спорту, а не прокорму младенца, что ей еще целых четыре года учиться, а она же так мечтала стать журналисткой, сама же ему говорила, а какая же журналистка с лялькой на руках, а… Галинка выслушивала все это с полной невозмутимостью, и Колька понимал, что причина ее невозмутимости проста: ничего этого она не боится. Не боится быть матерью-одиночкой, уверена, что сама прокормит ребенка, не собирается бросать учебу, обязательно станет журналисткой, как мечтала…

В конце этой недели он плюнул и сказал, чтобы завтра она взяла с собой на свидание паспорт, потому что они идут в загс подавать заявление.

— До чего ж ты, Иванцов, самоуверенный, — пожала плечами Галинка. — Кто тебе сказал, что я собираюсь за тебя замуж?

— Как? — растерялся Колька. — А.., за кого же ты собираешься замуж?

— Пока ни за кого. Я еще молодая. Вот стану старая, тогда и выберу себе подходящего мужа.

При мысли о том, что она будет выбирать себе какого-то постороннего мужа — а Колька представил себе процесс этого выбора так ясно, как будто был не нормальным спортсменом, а каким-нибудь художником с излишками воображения, — он готов был жениться на ней даже не завтра, или когда там полагалось по загсовским правилам, а сегодня, то есть немедленно. Она нравилась ему, нравилась вся, она ему даже больше чем просто нравилась, он хотел ее каждую минуту, если с утра он не видел ее блестящего взгляда, то к вечеру прожитый день казался ему совершенно пустым!

Поэтому страсть, с которой Колька принялся уговаривать Галинку принять его предложение, оказалась равна страсти, с которой он только что уговаривал ее сделать аборт. А ребенок… Ну, пусть рожает, если хочет. Черт ее отговорит сделать то, чего она хочет!

Она оказалась отличной женой. За все десять лет их совместной жизни Колька ни в одну минуту не пожалел о том, что женился именно на ней, — ни в легкую минуту, ни в тяжелую и горькую.

Разные минуты бывали в его жизни за эти десять лет.

И вот теперь он сидел один на кухне в своей уютной, чистой квартире и не знал, кому, для чего он нужен в этой жизни и кто нужен ему. И почему это стало так, и когда — не знал тоже.

Зимние морозы ударили неожиданно, поэтому не сковали мокрый от осенних дождей город холодом и льдом, а подернули его бахромой густого инея. Пока Ирина шла от метро до больницы, таким же инеем покрывалась ее шуба, ресницы, брови. Если она случайно замечала свое отражение в витрине, то думала, что похожа на дерево.

Впрочем, слово «думала» было не правильным. Так, мелькало что-то по краю сознания и исчезало прежде, чем успевало стать мыслью.

Она ходила в больницу каждый день и ни разу за два месяца не видела мужа. Палатный врач, с которым Ирина поговорила в первый же день, когда Игоря перевели из реанимации, сказал:

— Я не рекомендовал бы вам его посещать. Конечно, при желании вы сумеете обойти мой запрет, я же не могу караулить дверь в его палату. Но не советую. Он выжил чудом, мы сами не понимаем, как это произошло, мы готовились в лучшем случае к длительной коме. И если он категорически отказывается вас видеть… Поверьте, сейчас не время выяснять супружеские отношения. Не тревожьте его, дайте ему прийти в себя.

Что можно было на это возразить? Ирина и не возражала. Каждый день она приносила в больницу еду, которую рекомендовал тот же палатный врач, — сначала это был только бульон, потом разрешили протертые супы, потом паровые фрикадельки… Полчаса после того, как санитарка относила еду в палату, Ирина ждала в больничном вестибюле: вдруг ее попросят подняться наверх, в травматологию? Но каждый раз санитарка только возвращала пустые миски, оставшиеся после вчерашней еды, и говорила:

— Иди, иди, чего ждешь? Не зовет он тебя. Мамашу спросил, кто, мол, ему готовит, ну, она и сказала, что кухарку наняла. Как ты велела. А тебя не зовет. Иди, иди.

Ирине казалось, что о ее отношениях с мужем осведомлена вся больница. О том, что он отказался ее видеть, что ей пришлось просить свекровь, чтобы та сказала, будто сама посылает ему еду, иначе он и от еды отказался бы… Когда Ирина вспоминала о своем разговоре с Игоревой мамой, ей становилось так стыдно, что начинало щипать в носу.

Она встретилась с Агнессой Павловной не в тот первый вечер, когда, задыхаясь, вбежала в больничный коридор и с колотящимся у самого горла сердцем остановилась перед дверью реанимации. Игоревы родители отдыхали в Таиланде, и Ирина не стала сообщать им о том, что случилось с сыном. Она знала, что Игорь и сам не сообщил бы им об этом.

Однажды он сказал ей:

— Не надо ставить людей в такую ситуацию, в которой они вынуждены будут проявить не лучшие свои качества. Мои родители никогда не любили никого больше, чем себя, и уже не полюбят. При этом они дали мне хорошее образование, да и воспитали не худшим образом. Чего еще?

Ирине не хотелось услышать от свекрови по телефону, что тур заканчивается только через две недели, что билеты куплены с фиксированной датой, и ведь они с мужем не врачи, ничем помочь не могут… Может, Агнесса Павловна ничего этого и не сказала бы, но ставить ее в такую ситуацию, в которой она могла бы это сказать, Ирина не стала.

У нее были со свекровью ровные, спокойные, без Достоевских страстей отношения. Они были людьми одного круга — Иринин отец работал в Министерстве иностранных дел, как и отец Игоря, Агнесса Павловна одобряла выбор своего сына, и даже отсутствие внуков не вызывало у нее сожаления… В самом деле, чего еще?

Поэтому Ирине и было невыносимо стыдно оттого, что пришлось нарушить границу доброжелательной отчужденности, которая много лет существовала между ней и свекровью, и пригласить Агнессу Павловну в сообщницы. Но ничего другого не оставалось.

Впрочем, Агнесса оказалась верна себе. Услышав просьбу невестки, она лишь чуть приподняла бровь. Этот жест должен был обозначить крайнюю степень ее удивления.

— Но зачем этот розыгрыш? — спросила она. — Почему ты думаешь, он не станет есть то, что приготовишь ты?

— Потому что он… У него… Врач говорит, у него произошел сдвиг сознания, — с трудом выговорила Ирина. — Из-за травмы. Такая у него прихоть, и… Ему лучше сейчас ни в чем не отказывать.

Ей было еще стыднее оттого, что врать можно было совершенно безбоязненно. Проверять эту ложь, расспрашивая сына, правда ли, что у него произошел сдвиг сознания, свекровь наверняка не стала бы.

— Странная прихоть, — пожала плечами Агнесса Павловна. — Что ж, пожалуйста, если врач предписывает. Только напомни, чтобы я предупредила Владимира Георгиевича, что у нас теперь якобы есть кухарка.

Она не знала, с кем дрался ее сын, и не интересовалась знать — ей хватило сообщения о том, что это были уличные хулиганы.

— Я всегда говорила Игорю, что он неосторожен в своем демократизме, — сказала Агнесса Павловна Ирине. — Охранник мог бы сопровождать его до машины. Иначе зачем держать охранника?

Ирина не стала объяснять, что охранник охраняет не Игоря, а только офис. Ей больно было даже думать, что произошло в тот вечер, а тем более говорить об этом в спокойном тоне, в котором говорила об этом свекровь.

Сегодня с утра температура у Игоря была нормальная.

— Но к вечеру, наверное, все-таки повысится, — сказала медсестра, которая ежедневно информировала Ирину о состоянии здоровья ее мужа. При этом сестра всегда смотрела на нее с сочувственным презрением. — Все-таки голова — это самое ужасное! Я вот этим летом у подруги в гостях была, она в Израиле живет, работает в крупном госпитале. Так, рассказывает, у них там просто чудеса творят. Почку, печень, легкие, все могут из лоскутков сшить, знаете, после терактов в каком состоянии людей привозят… Но если мозг поврежден — это все, уже не восстановится.

— Разве у Игоря Владимировича поврежден мозг? — сердито спросила Ирина.

— Во всяком случае, черепно-мозговая травма в наличии, — пожала плечами медсестра. — И температура третий месяц держится.

Тут Ирина заметила, что собеседница смотрит ей за спину и в глазах ее разгорается жгучий интерес. Она обернулась и увидела входящую в вестибюль Катю.

Ирина не видела ее с того дня, когда та целовалась с ее мужем во дворе у Покровских Ворот. Она не знала, бывает ли Катя здесь, в больнице, но скорее откусила бы себе язык, чем стала бы расспрашивать об этом всезнающий медперсонал.

Значит, бывает.

Правда, Ирина сразу поняла, что Кате недолго осталось здесь бывать: живот у нее стал уже такой, что можно было подумать, она пришла не навестить больного, а рожать. То ли оттого, что ей тяжело было нести свой огромный живот, то ли еще от каких-нибудь забот, которые мучают женщину на сносях, но выглядела она плохо. Лицо сделалось таким бледным, что маленький носик казался прозрачным, выбившиеся из-под платка волосы стали тусклыми и больше не светились, под глазами лежали темные круги. Но дело было все же не во внешних приметах неблагополучия, а в выражении ее глаз.

Глаза у Кати были — как у побитой собаки.

Ирина и сама не знала, как сумела понять это за какие-нибудь полминуты, которые смотрела на нее, но она вот именно поняла, и очень ясно: глубокая тоска стоит в Катиных глазах не оттого, что отец ее ребенка попал в больницу, а от какой-то.., растерянности, да, от глубокой растерянности. Это была тоска одинокой женщины, Ирина не могла ошибиться, в последние полгода она не раз, глядя в зеркало, ловила в собственных глазах точно такую же тоску оставленности и одиночества.

Но откуда взяться такой тоске у Кати? Ирина достаточно знала своего мужа, чтобы понимать: он не бросит женщину, которая от него беременна. Да он и сам подтвердил это, когда ушел из дому. И его слова: «Это мой ребенок»… Ирина не могла забыть интонацию, с которой он их произнес. Не бросают своих детей мужчины, которые так о них говорят!

Катя скользнула по ней рассеянным и растерянным взглядом и, развязывая платок, прошла к гардеробу.

«Не узнала, — поняла Ирина. — Конечно, она же меня один раз только видела… Ну и хорошо, что не узнала».

Медсестра переводила взгляд с одной женщины на другую; взгляд горел любопытством. Видно было: она много дала бы за то, чтобы жена богатого, занимающего лучшую отдельную палату пациента Северского как-нибудь прокомментировала появление его беременной любовницы.

— До завтра, Наташа, — сказала Ирина. — Я приду в половине двенадцатого.

* * *
Иней покрывал уже не только деревья — он стоял в воздухе белой сияющей пылью, и было похоже, что в город пришел какой-то необъявленный праздник.

Ирина спустилась с больничного крыльца и пошла по Красной Пресне к метро. Больница, в которой лежал ее муж, была хорошая, хотя Игоря привезли сюда не по этой причине, а только потому, что она оказалась ближайшей к его офису. К тому двору, в котором его нашли без сознания и почти без жизни.

Ирина думала об этом каждый раз, когда шла по Красной Пресне. Эти мысли были тягостны для нее. И особенно тягостны потому, что она сознавала какую-то не правильность своих нынешних мыслей о муже. Она понимала, что должна была бы чувствовать сейчас жалость к нему, свою перед ним вину, да мало ли что еще! Но ничего этого в душе у нее не было. Была лишь отчужденная радость от того, что он выжил — но она была бы рада этому, если бы речь шла даже о совсем незнакомом человеке, — и такое же отчужденное сознание изматывающей неопределенности их отношений.

То есть сейчас-то, пока он в больнице, все очень даже определенно. Надо готовить ему еду, потому что Агнесса Павловна этого не умеет, а Катя.., до Кати ей нет дела; надо ежедневно давать деньги врачам и медсестрам, потому что оплаченное через кассу лечение не есть еще полностью оплаченное лечение…

Но вот что будет потом, когда Игорь выйдет из больницы, Ирина не знала. И думать об этом ей было тягостно.

Только сияющий зимний воздух необъяснимо облегчал эту тягость, когда она шла сквозь него, чувствуя на своих щеках тоненькие стрелы инея.

Фигуры прохожих размывались в этом искрящемся воздухе, пропадали в радужных ореолах. И Ирина не сразу поняла, почему один из этих прохожих, мужчина, идущий навстречу по улице, вдруг остановился так резко, словно налетел на препятствие. Никакого препятствия перед ним не было, но он стоял, глядя на приближающуюся к нему женщину, и иней оседал на его плечах, как на ветках дерева.

— Здравствуйте, — сказал он, когда Ирина оказалась в двух шагах от него. — Я знал, что все-таки вас увижу.

Она вздрогнула, услышав этот голос, и остановилась — тоже так, словно наткнулась на невидимое препятствие.

— Вы… Опять вы? — разом охрипнув, проговорила она. — Разве я вам.., не все объяснила?

Она не только объяснила ему все, что должна была объяснить, у нее и сейчас заныла ладонь, когда она вспомнила, с какой силой ударила его по щеке в тот вечер, через неделю после драки, когда он попытался остановить ее возле дома для каких-то бестолковых объяснений.

— Вы объяснили все, — сказал он.

— Тогда зачем вы сюда пришли?

Его очки совсем не запотели и не покрылись инеем. Наверное, он обрабатывал их каким-нибудь специальным составом. Но Ирине показалось, что они прозрачные от его взгляда. Его глаза были.., противоположны морозу и инею.

— Чтобы узнать, как себя чувствует Игорь Владимирович. И поговорить с ним, если врачи разрешат.

— Зачем? — повторила она.

— Я должен с ним поговорить. — В голосе Глеба неожиданно мелькнуло что-то исступленное. — Должен! Не беспокойтесь, я его утомлять не буду. Только попрошу, чтобы он переписал заявление. Поймите, Николай Иванцов не имеет к случившемуся никакого отношения, это просто стечение обстоятельств! Ну, у него такой характер, он… Он настоящий разбойник, понимаете? Не бандит, а вот именно разбойник. Он не притворяется, просто не умеет жить как все! И это же из-за меня все произошло, почему же заявление на Иванцова?.. Может, вы заявление напишете? — с надеждой в голосе попросил он. — Что я вас преследовал, требовал, чтобы вы бросили мужа и вышли за меня замуж. Понятно же, что у меня были мотивы его ударить. А у Кольки-то никаких!

Он говорил быстро, лихорадочно, но почему-то совсем не жалко. Наверное, его убежденность в том, что он говорит, была так сильна, что не позволяла испытывать к нему жалость. А может, не из-за убежденности его, а по какой-то другой причине Ирина чувствовала, что сердце ее бьется все стремительнее с каждым его словом. И даже не с каждым словом, а с каждым звуком его голоса…

— Я не буду ничего писать, — глядя в его пронизывающие иней глаза, сказала она. — Я уже сказала следователю все, что могла сказать, и поверьте, мои слова совершенно ничего не значат. Вашего друга видели несколько человек, их показания сходятся. И ваше участие, вернее, неучастие в драке они тоже видели.

— Извините, — опустив голову, глухо произнес Глеб. — Ладно, я пойду.

— Вас к нему не пустят, — сказала Ирина. — Его не разрешают волновать, к нему даже родителей не каждый раз пускают, только…

Она хотела сказать, что к нему, наверное, пускают только Катю, но прежде чем произнесла это, вдруг поняла, что ей это совершенно безразлично. Пускают ли к нему Катю, что будет, когда он выздоровеет, как будет жить она сама… Все это было неважно, а важно было только то, что иней рассеивался под взглядом человека, которого она держала за рукав куртки. Она взяла его за рукав, просто чтобы остановить — он уже двинулся в сторону больницы, — но теперь не могла отвести руку, как будто ее рука примерзла к его рукаву.

Она не произнесла больше ни слова, но, наверное, сила этого странного соединения была ощутима не только для нее. Глеб медленно поднял голову, вгляделся в ее глаза. Потом осторожно положил руку поверх ее руки. Выйдя на улицу, Ирина еще не успела надеть перчатки и почувствовала его прикосновение не рукой только, а всем телом. Правда, это, наверное, было бы так, даже если бы на ней были дворницкие рукавицы.

— Сегодня вас точно к нему не пустят, — не слыша своего голоса, повторила она. И добавила:

— Не уходите.

Они целовались так долго, что прохожие стали оборачиваться на них с осуждением, как будто они были в чем-то виноваты. Впрочем, им это было все равно. Конечно, они были виноваты, и оба знали свою вину. Но к тому, что происходило сейчас между ними, к тому, что так властно и мощно накрыло их своим крылом, их вина не имела отношения.

— Хочешь чего-нибудь? — Глеб оперся локтем о подушку и заглянул Ирине в глаза. Вряд ли, правда, он разглядел их вблизи, лишь дальнозорко прищурился. — Вина, может?

— Ничего не хочу. — Она потерлась лбом об его ухо и уточнила:

— Ничего дополнительного. Только тебя.

Ей смешно и странно было собственное бесстыдство — в словах, во всем теле. Наверное, это и не бесстыдство вовсе было, а… Ах, да какая разница!

Глеб наклонился и поцеловал ее. Его губы в самом деле пахли вином, но не так, как пахнут губы человека, который выпил вина, да ничего ведь они и не пили. Губы его сами были как вино — голова у Ирины кружилась от его поцелуев. Ей казалось, что она целуется впервые в жизни, и это тоже было странно и смешно.

Ей даже было совсем по-особенному больно — так, как будто он был ее первым мужчиной. Вот уж это было так непонятно и неловко, что она и думать об этом стеснялась… Да нет, ничего она не стеснялась! Она любила мужчину, рядом с которым лежала голая поверх одеяла, и если бы быть с ним вот так, голой, полностью ему принадлежащей, можно было не в его комнате, а только на людной улице, она не постеснялась бы и этого.

Никакие внешние подробности не имели значения по сравнению с возможностью быть с ним.

— Устала… — сказал Глеб, когда поцелуй окончился. — Ночь уже. И замерзла.

Она хотела сказать, что не устала и не замерзла, но он обнял ее, согревая, и она не стала ничего говорить. Пусть думает, что замерзла!

А устала… Господи, да как можно устать от того, что любовь пронизывает все твое тело, и вся ты тогда превращаешься в тело, а потом, когда эти горячечные минуты проходят, любовь пронизывает уже не тело твое, а сердце, и тогда ты превращаешься в сердце, и все это любовь, и вся ты — любовь!..

Сначала Глеб вел себя с нею так, как будто мог вот-вот потерять; Ирина чувствовала это в каждом его движении.

— Глупенький, — шепнула она, когда он, словно спрашивая, хорошо ли это для нее, коснулся ее живота, а потом рука его скользнула вниз и замерла. — Делай что хочешь. Я не исчезну.

Это было во время первых ласк — когда он раздевал ее, сидя на краю кровати, а она неподвижно стояла перед ним, смотрела на его руки и не могла пошевелиться, завороженная их прикосновениями. Наверное, он не понимал, что означает ее неподвижность, потому и спрашивал у нее разрешения на эти прикосновения, без слов спрашивал.

А потом уже и без слов не спрашивал.

И вот теперь обнимал, согревая, хотя она вовсе не замерзла.

Игорь никогда не бывал с нею груб, и у Ирины как будто бы не было причин удивляться мужской ласке, направленной на нее. Но она почему-то удивлялась и, когда Глеб ласкал ее, не верила, что это происходит с нею.

Она думала о Глебе и об Игоре — не сравнивала их, а просто думала о них обоих. Вообще-то и все бесконечное, полное мучительных событий время, которое она знала Глеба, Ирина думала о них обоих. И даже в последние, страшные два месяца… Но до сегодняшнего дня она гнала от себя эти мысли, они казались ей постыдными, в последние два месяца даже преступными. А теперь она просто знала, что эти мысли в ней есть и незачем их гнать.

Так сложилась ее жизнь, и надо быть честной перед своей жизнью.

— Это ты, наверное, замерз, — сказала Ирина. — У тебя топят плохо.

Теперь она поцеловала Глеба сама, прижавшись не только губами к его губам, но и животом к его животу. И сразу почувствовала, какая жаркая волна прошла по его телу — вниз от губ к животу, еще ниже…

— Разве плохо? — глядя на нее туманящимися карими глазами, шепнул он. — А мне казалось, ничего… Я не обращал внимания. У меня обогреватель есть. Включить?

Ирина хотела сказать, что ничего включать не надо — не надо вставать с кровати, отрываться от нее, — но Глеб уже встал, выдвинул из-под стола обогреватель на колесиках. Стол стоял близко к кровати, потому что комната была совсем маленькая, но Ирине все равно жалко было, что она не чувствует Глеба в эти коротенькие мгновения.

Она встала тоже и обняла его сзади. Он замер, вслушиваясь в нее.

— Отомри. — Ирина улыбнулась и дунула ему в затылок. — Это просто я. А не виртуальный фантом.

Он тихо засмеялся — наверное, в затылок она дунула щекотно — и включил обогреватель.

Одновременно засветился стоящий на столе монитор; видимо, он не был выключен, а просто погас оттого, что хозяин надолго о нем забыл. Ирина всмотрелась в заставку: звездное небо, темное море, плывущий по морю парусник.

— А я это видела, — удивленно сказала она. — Ну точно, видела!

— Это я на сайте одного музея нашел, — сказал Глеб.

— Я в нем была, в этом музее. Это на Канарах, да? —Звезды, которые светили Колумбу? — улыбнулась Ирина.

— Ну да, — кивнул Глеб. — Тебе смешно?

— Мне хорошо…

Конечно, она вспомнила этот музей сразу же, как только увидела картинку на мониторе, хотя была там давно, шесть лет назад.

Оглавление

Комментировать