Главная > Флиртаника > Флиртаника 12

Флиртаника 12

Дверь Глебычевой квартиры оказалась не только не заперта, но даже приоткрыта.

«Как на похоронах», — сердито подумал Колька, входя в тесную прихожую.

Впрочем, друг его и всегда-то был рассеян в быту, так что возросшей от последних событий рассеянности удивляться не приходилось.

Глеб сидел в комнате за компьютером.

— В стрелялки играешь? — спросил Колька.

На экране мелькали, конечно, не стрелялки, а какие-то цифры, схемы, многомерные фигуры — в общем, нечто выходящее за грань обычного человеческого понимания.

— Да нет. Так… — Глеб крутнулся на стуле и улыбнулся. Улыбка получилась невеселая и виноватая. — Прячусь.

— От кого ж ты тут спрячешься?

Колька тоже улыбнулся: трудно было не ответить на такую улыбку, какая была у его друга.

— От жизни, — снова улыбнулся Глеб.

Он щелкнул кнопкой мыши — фигуры и цифры на экране встрепенулись, закружились и исчезли. Глеб снял очки и потер глаза.

Без очков он вряд ли видел Колькино лицо, поэтому тот мог посмотреть на него внимательнее, чем обычно. Не то чтобы ему хотелось прочитать на Глебычевом лице какую-нибудь тайну — ему просто хотелось смотреть в его глаза; ни у кого он таких глаз не видел.

Другая жизнь стояла в этих глазах, совсем другая.

Колька был практическим человеком, не любил неясностей и считал, что многозначительные разговоры о высоком есть не что иное, как переливание из пустого в порожнее и ведут их люди, которым нечего делать. Но та жизнь, которую он не только чувствовал, но ясно видел в глазах своего друга, почему-то была для него насущна, как кусок хлеба в минуту голода и глоток воды в жару.

Это всегда было так. Колька впервые почувствовал это еще в детстве, когда Глебычев отец устроился дворником в их жилконтору, получил служебную жилплощадь на одной лестничной площадке с Иванцовыми, и Колька зашел к новому соседу — познакомиться и заодно спросить, нет ли у него случайно книжки про Христофора Колумба: географичка некстати задала доклад об открытии Америки, пригрозив Кольке двойкой за четверть.

Книжка про Колумба у Глеба нашлась, и не случайно, она была зачитана чуть не до дыр.

— Там и про Америго Веспуччи есть. Он же тоже Америку открыл. Можешь и про него написать, — сипло посоветовал Глеб.

Сиплость объяснялась просто: горло у него было обвязано теплым шарфом, из-под которого выглядывала вата. Новый сосед вообще оказался тощеньким, очкастым, узкоплечим, к тому же младше на целых пять лет. Колька и не зашел бы к сопливому третьеклашке, если б не дурацкий доклад.

Но когда этот неказистый пацаненок вдруг снял очки и посмотрел на него дальнозоркими карими глазами, Колька почувствовал, что все это неважно. Плечи, очки, возраст — все! Ему показалось, что он посмотрел не в человеческие глаза, а в лесное оконце. Ну да, именно в лесное оконце — когда он был совсем маленький и только-только научился читать, то первой его книжкой была как раз сказка про лесное оконце. Тот, кому удавалось в такое оконце заглянуть, видел все земли и страны, и людей, и зверей, и даже себя самого, но не как в зеркале, а по-другому… Колька тогда не понял: что значит — не как в зеркале, как же еще можно увидеть себя самого?

Сказка была непонятная, он вскоре ее забыл, да он и вообще не приохотился к книжкам, смотреть телевизор было гораздо интереснее. И только теперь он понял, что такое лесное оконце и что в нем можно увидеть.

Другую жизнь, совсем другую.

Колька наскоро пересказал свою беседу со следователем, потом в три минуты, как Глебыч ни пытался это скрыть, убедился, что друг не выполнил его указание и заявил тому же следователю, что именно он, Глеб Станкевич, был инициатором разговора с Игорем Северским, что Николай Иванцов только сопровождал его, что Северский повел себя грубо с Глебом, именно с Глебом, и только после этого Николай вмешался в их разговор, а вообще-то он ожидал на детской площадке и совсем не собирался… Ну, и все в таком духе.

— Дурак ты, Глебыч, — вздохнул Колька. — Ну кто тебя за язык тянул? Сказал бы, как договорились: очки упали, ничего не видел.

— Мы так не договаривались, — уточнил Глеб.

— Да уж с тобой как раз договоришься! Ладно, это сейчас не важно. Выжил бы он, Северский твой, вот что важно. Кто б мне сказал, что за какого-то.., переживать буду! Ну, придется ждать. Что еще остается?

— Больше ничего не остается, — вяло согласился Глеб.

Тон его Кольке не понравился.

— С подругой поссорился? — догадался он. — В смысле, с женой его?

Глеб не ответил. Он надел очки, но, прежде чем его глаза скрылись за бликующими стеклами, Колька успел разглядеть в них глубокую тоску.

— Помиришься, — убежденно сказал он. — У них же семь пятниц на неделе. Вот седьмая пятница настанет, и помиришься.

Конечно, он хотел успокоить непутевого Глебыча, который даже в такой аховой ситуации думал не о том, о чем должен был бы думать всякий нормальный человек. Но дело было не только в попытке успокоить…

Колька был искренне убежден в том, что сказал Глебу. У женщин тоже была другая жизнь, но не из лесного оконца, а такая, которой он не понимал, не хотел понимать, и в которой ему не было места.

Да и нужно оно ему разве было, место в их жизни?

Он вернулся домой поздно, в темноте.

Из-за всей этой кутерьмы, в которую Глеб так неловко влип, Колька уже в который раз возвращался домой ближе к ночи. Впрочем, отчета от него никто не требовал. Если Галинка была не в отъезде, то они с дочкой ложились рано, потому что обе были жаворонками, а если она уезжала в командировку, то Надя чаще всего ночевала в соседнем доме, у Колькиных родителей. Правда, в последние полгода она уже не перебиралась на время маминого отсутствия к бабушке с дедушкой — говорила, что это не обязательно. Колька не спорил. Дочка чуть не с пеленок сама решала, что для нее обязательно, а что нет, и никогда не ошибалась.

Закрывая входную дверь, он постарался потише щелкнуть замком, на кухню прошел бесшумно и включил не верхний свет, а маленький светильник над кухонным столом. Он был голодный как волк — за весь этот суматошный и нервный день не нашлось времени даже перекусить, да и негде было. Не со следователем же обедать, ну а Глебыч никакого желания поесть не выказал.

— Пап, не кусочничай, есть суп, — вдруг услышал Колька. В этот момент, нырнув в холодильник, он на весу отрезал большой шмат вареной колбасы от целого батона. — Мы для тебя уже в тарелку налили, я сейчас в микроволновке разогрею.

Надя стояла на пороге кухни в длинной, до пят, ночной рубашке с нарисованными сонными зверюшками. У нее самой вид был совсем не сонный.

— Ложись, ложись, — сказал Колька. — Ну что ты вскочила? Как будто я сам не разогрею!

— Но не разогреваешь же, — резонно заметила она. — Садись за стол.

Колька давно уже понял, что дочка отлично разбирается в сцеплении житейских мелочей, из которых состоит быт. В отличие от него, она всегда знала, где лежат наволочки, а где кухонные полотенца, есть в доме запас сахара или он остался только в сахарнице, сколько дней не киснет молоко в мягких пакетах и сколько в твердых… У него голова начинала ныть, как больной зуб, когда он — нечасто, правда, — пытался вникнуть во что-нибудь подобное, а его маленькая дочь управлялась со всеми этими подробностями легко, как умелый капитан со своим кораблем.

Он сел за стол. Надя поставила в микроволновку глубокую керамическую миску с супом — Колька не любил тарелок, в которые с трудом помещается воробьиная порция, — вынула хлеб из прозрачного контейнера — Галинка привезла его из какой-то командировки, хлеб в нем долго не черствел, — положила его на деревянную дощечку, достала из холодильника блюдечко с заранее нарезанной зеленью… Кольке казалось, что все это она делает одновременно, хотя ни одно ее движение не выглядело поспешным.

— На второе котлеты, — сказала Надя, придвигая к нему другую тарелку, неглубокую, на которой были красиво разложены три котлеты, внушительная горка пюре и кружевная оборочка салата. А это-то все когда она успела разогреть? Просто уму непостижимо! — Папа, ты ешь, а я пока с тобой поговорю. Мне же завтра рано в школу, времени не будет.

— Излагай, — улыбнулся Колька. — А то ты у нас такая занятая, что с тобой кроме как ночью и правда не поговоришь.

— Я хочу поехать в Германию.

— На осенних каникулах? — спросил Колька. — Они у тебя когда?

В Надиной школе учились по какой-то сложной новомодной системе, каникулы почему-то полагались не после каждой четверти, а чаще, но длились каждый раз не больше недели.

— Нет, ты не понял. Не на каникулах. Насовсем.

— Как насовсем? — Теперь Колька действительно не понял. — В каком смысле?

— В прямом. Я хочу там жить и учиться.

— Но это же потом, после школы? — оторопело спросил он.

Ну конечно, с его дочки станется завести разговор о грядущей учебе лет за десять до того, как в этом возникнет необходимость!

Надя покачала головой:

— Не после. В Кельне есть школа, в которую принимают иностранных детей. С пансионом. То есть с общежитием.

— Что-то ты путаешь. — Он тоже покачал головой, пытаясь привести в порядок взбудораженные мысли. — Ну, иностранных детей ладно, но не с десяти же лет!

— С девяти.

Она сидела, подперев руками подбородок, и смотрела на него внимательными черными глазами. Колька вдруг вспомнил, как однажды, Наде было тогда три года, какая-то старушка сказала ей в метро: «Что же ты, деточка, глазки по утрам не моешь?» — и она заплакала от обиды. Она всегда была аккуратная и умывалась по утрам без напоминаний.

И вот сейчас, глядя в дочкины глаза, он понял, что ее отъезд — дело решенное.

— А.., почему ты меня про это спрашиваешь? — хрипловато проговорил он.

Вообще-то он хотел спросить не почему, а зачем она его про это спрашивает, но не повернулся язык. Он ведь и сам прекрасно понимал, почему дочка спрашивает его о том, что они с мамой уже решили без него… Да просто потому, что делает вид, будто он есть не то, что есть — спортсмен-неудачник, без денег, без каких бы то ни было жизненных перспектив, — а настоящий мужчина, глава семьи, который, будучи главой семьи, вправе принимать важные решения… Он не был таким мужчиной ни для жены, ни для дочери, это была объективная реальность, и Надя не могла этого не понимать. И именно поэтому делала вид, что советуется с ним.

Она промолчала.

— Что мама говорит? — все-таки спросил он.

Трудно было выдерживать ее молчание.

— Мама согласна. Она уже в эту школу съездила, все посмотрела и с директором поговорила. Пап, мне там будет лучше.

И это тоже было объективной реальностью, Колька был достаточно сообразителен для того, чтобы это понимать. Конечно, ей будет лучше в предсказуемой, правильно организованной жизни, для которой она отлично приспособлена, чем в жизни непредсказуемой и неорганизованной, в которой только и умеет жить ее отец.

— И где ты школу эту откопала?

Горечь дрогнула у него в горле совсем помимо его воли.

— В Интернете. А потом по «аське» с одной девчонкой из Хорватии познакомилась, она в этой школе учится, и она мне все подробно рассказала. Пап, там правда хорошо. Там…

Что хорошего в этой немецкой школе, Колька уже не слушал. То есть уши его, конечно, слушали, но голова в этом процессе не участвовала. Горечь поднялась выше горла и заполнила всю его голову.

— Но она же платная, школа твоя, — посередине Надиной фразы вдруг спросил он. — Как же…

— Мама сказала, на это она сумеет заработать, — быстро ответила Надя.

И тут же покраснела. Она была тактичная девочка и, конечно, понимала, как неприятен для отца и собственный жалкий вопрос, и ее ответ, который вообще-то был ему известен заранее.

Ему на это не заработать никогда, можно и суммой не интересоваться.

— Ложись спать, Надюшка, — сказал он. — Я второе съем и тоже лягу.

— Ладно. — Она встала, потянулась совсем по-детски, шмыгнула носом. — Не обижайся, па. Это же не из-за вас, я же вас люблю! Просто мне этого почему-то хочется. Но в этом же нет ничего плохого, да? Никому же плохо не будет, если я туда поеду.

— Не будет. — Он постарался, чтобы его улыбка не выглядела жалкой. — Ложись, ложись.

Есть расхотелось. Колька поставил тарелку с котлетами обратно в холодильник, а пустую, из-под супа, в раковину. Он уже включил воду, чтобы ее вымыть, и только потом вспомнил про посудомоечную машину. Галинка купила ее совсем недавно, и он еще не привык к тому, что посуду теперь можно не мыть.

Жизнь, внутри которой он существовал, была устроена разумно и правильно, а теперь вот его дочь собиралась устроить ее еще разумнее, еще правильнее. В этом действительно нет ничего плохого — для него ничего плохого; для нее это не просто неплохо, а очень даже хорошо.

И почему от понимания такой простой вещи ему становится так тоскливо?

Впрочем, особо гадать о причинах тоски не приходилось. Конечно, если не врать самому себе.

Причина была только в том, что Колька не знал, для чего он нужен в этой разумно устроенной жизни. И устраивалась, и шла она без его участия, и он не мог объяснить этот странный.., как его.., парадокс!

У него хорошая жена, хорошая дочь, он их любит, и они любят его, в этом можно быть уверенным. Но если кто-нибудь спросит его, нужен ли он своей хорошей жене и хорошей дочери, с такой уверенностью он уже не ответит… А если его спросят, нужны ли они ему?

«Да пошли вы подальше с такими вопросами!» — зло подумал он об этих неведомых любопытствующих.

Он не понимал, когда это стало так. В первый год их с Галинкой жизни? Вроде бы нет… Когда родилась Надя? Или когда он понял, что спорта в его жизни больше не будет?

Да какая разница, когда его жизнь стала тем, чем стала! И какая разница, предполагал он это или нет, когда познакомился со своей будущей женой?..

Это было летом, и даже сейчас его залил изнутри яркий солнечный свет, как только он об этом вспомнил.

Оглавление

Комментировать