Главная > Флиртаника > Флиртаника 10

Флиртаника 10

— Мы его убили.

Глеб слышал свой голос как будто со стороны. И так же со стороны видел себя, вернее, бессмысленную оболочку, которая от него осталась. Он видел ее отчетливо, хотя смотрел не в зеркало, а на оплавленное пятнышко, прожженное сигаретным пеплом на столе в его комнате.

— Мы? — невесело усмехнулся Колька. — Ты-то при чем?

— Я же тебя в это втянул.

— Точнее формулируй, Глебыч. — Колька взъерошил жесткий вихор. Этот непослушный вихор торчал над его лбом всегда, даже когда Колька еще всерьез занимался спортом и стригся совсем коротко. — Ты его не убивал, с этим ясно. Ясно, ясно! — повторил он, заметив Глебов протестующий жест. — Кто кого куда втянул, это ты дамочке своей можешь рассказать, они такое любят. Ударил его я, это все видели.

— Кто все? — холодея, спросил Глеб.

— А мы в пустыне махались, что ли? Или, может, в тайге? Бабки из окон видели, охранник на мониторе видел, да мало ли кто еще. Найдутся свидетели. Так что сосредоточься и ерунду не пори. Мы с господином Северским повздорили из-за того, что он оскорбил меня неприличным словом. Возникла потасовка, перешедшая в драку. В процессе драки Игорь Владимирович поскользнулся и упал, ударившись затылком. Находясь в состоянии психологического шока, мы с тобой убежали, — сказал Колька. И уныло добавил:

— Может, и поверят…

— Может, нас и не найдут? — так же уныло произнес Глеб. — Ну как нас будут искать, фоторобот, что ли, составят?

На самом деле ему хотелось, чтобы его нашли. Он не представлял, как будет жить после того, что случилось, и знал, что самым лучшим выходом было бы именно это — чтобы его как можно скорее нашли. Но Колька-то здесь при чем?

— Найдут, — помолчав, сказал Колька. — Я там бумажник выронил. Права, пропуск на работу… С адресами и фото, как понятно.

Глеб молчал, как громом пораженный.

— Может, не там? — выговорил он наконец.

— Там, там. Я даже помню, как он об асфальт шлепнулся. Потом уже вспомнил, вот здесь, у тебя. Медленно так, знаешь, как в кино показывают. Короче, чтоб я от тебя всех этих соплей не видел и не слышал. Преступление и наказание, то-се… Ментам это без надобности. Ударил его я, на этом давай и сосредоточимся, когда показания будем давать.

— А втянул тебя в эту глупость я, — сердито отрезал Глеб. — И ты мне давай не указывай, кому что давать.

— Глебыч! — Колька вдруг улыбнулся той самой, бесшабашной своей, из юности улыбкой, которой Глеб не видел на его лице уже много лет. — Ну рассуди ты как нормальный компьютерный человек! Кому легче, если нас обоих.., обвинят? — Он все-таки помедлил перед этим последним словом, наверное, хотел сказать что-нибудь более точное и жесткое, и сам же испугался. — И в чем тебя обвинять-то? Ты меня, что ли, попросил в морду ему со всей дури вмазать? Не ты. А втянул, не втянул — это материя… Ну, как называется, когда что-нибудь только кажется?

— Эфемерная материя, — машинально ответил Глеб.

Тоска у него на сердце была в этот момент вовсе не эфемерная — лежала страшным грузом.

— Я и говорю, глупости это.

— Почему я хотя бы «Скорую» не вызвал! — с отчаянием воскликнул Глеб.

— Я ж тебе сказал: охранник вызовет. Дверь в офисе открылась, как раз когда мы с тобой сваливали. Ты не видел, что ли?

— Ничего я не видел…

— Вот и хорошо, что ничего не видел. Так всем и говори.

Глебу было так тошно, что он не нашел в себе сил возражать. Да и как возражать? Хоть он и говорил, что Колька якобы не считает его за человека, но сам ведь прекрасно знал, что это не правда. Он был Кольке очень близким человеком. Иногда ему казалось, что у его друга и нет никого ближе, хотя странно было так думать о взрослом мужчине — муже, сыне и отце семейства.

Возражать он не стал, но все-таки твердо знал, что выгораживать себя, конечно, не станет. Не потому, что был как-нибудь особенно бесстрашен или справедлив. Бесстрашие было последним качеством, которое ему было присуще, а о справедливости он и вовсе никогда не задумывался. Не было такого понятия в том стройном и свободном киберпространстве, в котором еще совсем недавно проходила его жизнь.

— Ложись спать, Коль, — вздохнув, сказал Глеб. — Я тебе на диване постелю.

— Не надо, — махнул рукой Колька. — Домой поеду.

Глеб не стал его удерживать. В Колькином голосе неожиданно прозвучали беспомощные нотки. Как будто он понимал, что каждая ночь, проведенная под родным кровом, может оказаться последней. Да и не как будто — это было так, и он в самом деле понимал это. И Глеб понимал тоже.

— Значит, Николай Павлович, вы утверждаете, что Северский ударил вас первым?

Голос у следователя был усталый, и эта усталость казалась Кольке какой-то нарочитой. Так же, как и седые виски, и прямой взгляд, и картинное благородство всех черт этого немолодого человека. Ему казалось, что это не следователь, а актер из старого советского фильма про строгую, но справедливую милицию.

Вопросы этот благородный герой с усталым взглядом тем не менее задавал такие, чтобы гражданин Иванцов запутался в ответах.

— Я не утверждаю, что он первым ударил, — сказал Колька. — Он меня обозвал.

— Кем обозвал?

— Кем — не помню. По-матерному.

— Вы никогда не слышали мата? — усмехнулся следователь.

— Слышал.

— И утверждаете, что матерное слово привело вас в состояние аффекта?

— Утверждаю. Я не люблю, чтобы меня оскорбляли. Один раз стерпишь, другой раз на голову наср… В смысле, испражнятся.

Этот разговор, длящийся уже второй час, казался ему совершенно бессмысленным. Следователь задавал каждый вопрос раз по десять, только в разных вариантах, а Колька снова и снова отвечал на эти повторяющиеся вопросы и ни на секунду не позволял себе расслабиться, чтобы не ляпнуть ненароком что-нибудь такое, что еще больше осложнило бы его положение. Хотя осложнить его еще больше было уже трудно.

— А Глеба Романовича Станкевича Северский тоже оскорбил?

— Глеб Романович не принимал участия в драке, — тупо, тоже уже в который раз, повторил Колька.

— Почему? Ведь Северский оскорбил и его.

— Он не умеет драться. И он не собирался драться.

— А вы собирались?

— И я не собирался. Но Северский меня оскорбил.

Сказка про белого бычка пошла по новому кругу. Кажется, и следователю это наконец надоело. Или просто он понял, что ничего путного из допрашиваемого больше не выжмешь.

— Подпишите протокол, Иванцов, — сказал он. — И вот здесь распишитесь.

— А вот здесь — это что? — насторожился Колька.

— Подписка о невыезде.

Колька оторопело смотрел на белеющий перед ним листок. Когда его привели в этот кабинет, он был уверен, что выйдет отсюда только в тюремную камеру.

— О невыезде? — дрогнув горлом, переспросил он.

— Да. Хотите оспорить?

— Н-не хочу.

Колька и предположить не мог, что за убийство человека, пусть и совершенное в состоянии сомнительного аффекта, можно отделаться подпиской о невыезде! Ну, разве что дать бешеную взятку. Но он-то никакой взятки не давал. Он просто сел в милицейскую машину, как потребовали явившиеся за ним дюжие милиционеры, и поехал сюда, в райотдел. А что ему оставалось?

Наверное, растерянность так явственно читалась на его лице и чувствовалась даже в дрожании шариковой ручки, которую он сжимал двумя пальцами, как насекомое, и все не мог подписать бумагу, — что следователь сказал:

— Моли бога, чтоб выжил он.

— А.., он разве?.. — не веря своим ушам, просипел Колька.

— Пока живой. Что завтра будет, не знаю. И что через час, тоже не знаю. Без сознания он. В реанимации. Говорю же, моли бога.

Оглавление

Комментировать